Спаси меня после смерти...

Гроттер проснулась очень рано. Она не помнила практически ничего из того, что случилось вчера, но сейчас упорно ворочалась и пыталась как-то прийти в себя, не понимая, стоит открывать глаза или нет. Тёплое дыхание кого-то неизвестного вновь обожгло шею, и Гроттер почувствовала, как некто обнимает её за талию и притягивает поближе к себе. Она, всё ещё опасаясь посмотреть правде в глаза, осторожно провела кончиками пальцев по руке наглеца и содрогнулась – шрамы, на которые она столько раз смотрела, надеясь их убрать, Гроттер не узнать не могла – рядом с нею явно лежал Глеб. Ничего зазорного, противозаконного или посягающего на честь девушки не случилось – она вчера уснула в кресле и, вероятно, проснувшись на мгновение, сдуру перебралась в постель к Бейбарсову, а тот был не особо против. Лежать рядом с Глебом было приятно. Тане тогда, два с половиной года назад, хотелось проснуться с ним в одной постели, но возможности не было. Возможность появилась тогда, когда Бейбарсов потерял всё, что у него было, включая собственную память и свою любовь к рыжеволосой сумасшедшей. Или не совсем сумасшедшей. - Ты не спишь? – Бейбарсов резко открыл глаза, внимательно глядя на неё, и сел на кровати. Температуры, кажется, у него уже не было – Таня всё время поражалась тому, как работала регенерация у Глеба. Как у сумасшедшего, право слово. Таня не была уверена в том, что силы некромага окончательно покинули его, но, тем не менее, понимала прекрасно, что колдовать по-настоящему Глеб ещё очень долго не сможет. Если сможет вообще. - Не сплю, - спокойно ответила Гроттер, тоже выбираясь из кровати – так в одежде и уснула? Бейбарсов, впрочем, тоже. А шрамы… Неужели она почувствовала даже сквозь рубашку? Нет, просто рукав закатился – ничего страшного не случилось, и новой крови тоже нет, а Глеб выглядит куда бодрее, чем это было прежде, точно бодрее. - Всё в порядке? – поинтересовался парень, и Таня кивнула, не понимая, откуда возник подобный вопрос – она вроде бы не подавала совершенно никаких признаков плохого самочувствия. - А что? – хмыкнула девушка. - Ну, ты вчера подвернула ногу. Это-то он помнил. Лучше бы помнил, конечно, то, что было прежде – хотя Таня на самом-то деле сильно сомневалась, что это принесёт слишком много счастья Бейбарсову – вряд ли его в Дубодаме на пуховые перины укладывали и одеяльцем укрывали. Разве что одеяльце железное и раскалённое, а перина из лавы. - Доброе… - дверь резко открылась, едва ли не слетев с петель, и хозяйка дома беспардонно проскользнула в комнату, радостно осматриваясь и явно пытаясь разобраться в том, что происходило тут ночью, - утречко. А что, вы уже спите в одной кровати? Гроттер бросила на Анну испепеляющий взгляд, но она не была драконом и превратить девушку в пепел собственным дыханием не могла, а Бейбарсов, к счастью, не помнил и не понимал, как можно проклясть человека одним жестом. А может, и не к счастью. - А, да, я и забыла, тут всего одна кровать, - примирительно улыбнулась Склепова и тут же вспомнила об одном весьма интересном факте. – Подождите, тут всегда была всего одна кровать. И давно вы её делите на двоих? Гроттер, скривившись, швырнула в Гробыню подушкой, мысленно проклиная тот день и ту минуту, когда она решила слетать к подруге. Может быть, если бы не это… То Бейбарсов сейчас валялся бы где-то полуживой в подворотне, никому не нужный и не способный самостоятельно передвигаться. Первые дня три он едва ходил, хотя делал вид, что чувствует себя неплохо, а весь четвёртый вообще не вставал – по причине отсутствия сознания. Здоровый человек так себя не ведёт. Впрочем, здоровым назвать Бейбарсова у неё язык не поворачивался – шрамы заживали медленно, слава богам, хотя бы кровь из ран не сочилась, и то хорошо, иначе Таня и вовсе сошла бы с ума. Она понятия не имела, что делать со всем происходящим, и слишком сильно переживала за парня, но… - Ну что, Дависобачкин, тебя можно поздравить? Завоевал всё-таки свою Гроттершу? – вклинилась в мысленные терзания Тани Склепова. Гроттер резко повернулась и угрожающе посмотрела на Гробыню. Надо подняться, дохромать до двери и выставить за неё Склепову, а у неё ни сил, ни желания нет – а это плохо. Глебу нельзя вспоминать! Таня окончательно осознала это только сейчас – пусть он лучше остаётся странным, немного ненормальным парнем без магии и с непонятными проявлениями регенерации, которые едва ли не приводят его к смерти, чем вернётся в состояние человека, который помнит о том, как… Как ему рубили голову. Бейбарсов внимательно смотрел на Гробыню, явно собираясь что-то сказать, но упорно молчал – это тоже было не к добру, и Таня, сколько бы ни пыталась взглядом заставить Склепову покинуть комнату, ничего не получалось. Ну почему? Почему всё до такой степени плохо? Таня чувствовала, что она сейчас попросту не выдержит. За что им всем такие испытания и за что подобные косые взгляды со стороны той же Гробыни, которая не умеет держать язык за зубами? Только потому, что она их знает? - А при чём тут Таня? – уточнил Бейбарсов, внимательно глядя на Склепову. – И что за дурацкое прозвище? Глеб прекрасно понимал, что его фамилия прекрасно сочетается со всем, что только к ней прицепи… - Давитазиков, а ты вспомни, и проблем никаких не будет, - хмыкнула Гробыня, решившая, что перед нею вполне здоровый человек. Плевать, что этот здоровый человек ничего вспомнить не может… …Огненные буквы всплывают перед глазами – кто-то вновь подносит проклятущее клеймо, которое должно быть на плече, но оно пропадает. "Заключённый номер…" Троеточие заполняют потом специальными пламенными цифрами, а сейчас – они просто ставят клеймо на плечо, чтобы прекрасно знать, кто именно перед ними – будто бы некромага с горящими, словно у дьявола глазами, можно забыть. Он сменил уже номеров двадцать – и это только за несколько месяцев пребывания здесь. Они ставят клеймо – оно сходит буквально за час, за день, за мгновение, и приходится ставить этот номер следующему, а к нему возвращаться… Тогда, когда вспомнят. Некромагов в Дубодаме не держали уже достаточно давно – этот кажется чем-то наполовину уникальным, кривя губы в усмешке и издевательски шипя, что ничего у них не получится – будто бы ему не больно. Позорное клеймо оставляют на всю жизнь. Чтобы каждый мог знать, что этот человек был в Дубодаме – отсюда редко выходят молодыми и живыми… А на старой, сморщенной коже красуется клеймо. Его невозможно снять, смыть, вырезать. Разве что вместе с плечом, но на такие жертвы вряд ли кто-то согласится. Некромаг не особо сопротивляется. Он ухмыляется, и чёрные, словно у дьявола, глаза ничего не отражают, пылают, словно у сумасшедшего, внутренним огнём. Они пытались. Они пытались с этим что-то сделать и как-то ослепить проклятого, но почему-то совершенно ничего не вышло. Сколько бы они не старались. Это было безумием – желание у каждого живого тюремщика, что переступал порог данной камеры, одно – или даже несколько. Ослепить и заставить замолчать, но проклятый никак не замолкает, а лишь хохочет. Они же даже язык вырывать собирались. Даже не подошли. Клейма, пламя, ножи и всё прочее – оно на него не действует. И язык бы прирос – или появился новый, кто же знает? Он может, он ведь некромаг. Но не подошли. Казалось бы, даже не сопротивлялся – а голова так разболелась при каждой попытке подойти… Но этот даже зубы не разожмёт. Хохотать будет вот так – со сцепленными, издеваясь над ними и нарушая все законы существования. С глазами было легче. Две раскалённые прутины, казалось бы, удалось даже… Но ничего не было. Когда они наконец-то обрадовались результату, некромаг смотрел на них всё с такой же ненавистью. Думали, уже ослеп и смотрит на звук, а он видел их весьма хорошо, но в его чёрных дырах опять ничего не отражалось – это были живые, настоящие, зрящие глаза, и сколько бы они ни пытались… А задушить? Они ведь пробовали это сделать – перекрывали доступ воздуху, напускали какого-то ядовитого газа… Сколько людей отравилось? Тогда проверяли де-менты. Де-менты пытались вытащить его душу, выдирали её, хватались когтями, а ему всё равно. Стоял напротив, словно не его эта тварь за горло держала, оставляя следы от своих несуществующих пальцев… Хоть бы раз Мамзелькина показалась. Хоть бы раз! Так нет, живой. Некромаг пережил далеко не одного своего тюремщика – ему словно никогда не было больно, и это нормально – хохотать, когда тебе пытаются поставить клеймо. Это нормально, потому что на проклятом плече всё заживает, а нужно именно на правое. На левом бы осталось, но… На нём не видно будет – там и так полно шрамов. Везде уже полно шрамов, только на плече ничего не остаётся и на лице – постоянно заживают. Они ему голову рубить будут, а эта скотина всё равно станет ухмыляться, и так и умрёт с усмешкой на губах, хотя… А умрёт ли?.. Бейбарсов с силой сжимал край проклятого одеяла – то уже начинало рваться пополам, а на проклятом правом плече даже через рубашку проступали буквы. Ткань дымилась, пусть и не загоралась, простыни едва ли не вспыхнули. "Заключённый номер…" Цифры менялись одни за другими – одна, вторая, десять, двадцать… Около сотни – и в конце концов так и пропали, не оставляя с собой и позорного клейма. От рубашки на правом плече осталась одна дыра, от клейма – царапина от ногтя оборотня, которая у Бейбарсова уже лет десять, ну, может немного меньше. Ничего больше. - Бейсусликов, что с тобой? – удивилась Склепова – и тут же умолкла, когда Бейбарсов наконец-то поднял взгляд на неё. Глаза были карими – она готова была поклясться в этом ещё мгновение назад, но сейчас они походили на чёрные дыры, такие же затягивающие, такие же глубокие и отвратительно страшные, словно пытающиеся поглотить и его, и весь мир, и всё, что только существует вокруг. Как же они пылали! Как они горели! Смотреть было не просто страшно – нет, смотреть было на самом деле ужасно – Склеповой казалось, что по её душу действительно пришёл какой-то дьявол, который сейчас сидит напротив и не отводит от неё взгляда. Некромаг вернулся. Не до конца, потому что он всё ещё ничего не помнит, но всё равно вернулся, пусть хотя бы частично, и смотрел на неё с ненавистью, которая была свойственна исключительно ему. Никому больше. - Уходи! Убирайся! – сорвалась на крик Таня, выталкивая Гробыню из комнаты – та и не сопротивлялась, и плевать, что дом её. Прежде она в чертей не верила, а сейчас один из них сидел напротив и смотрел на неё горящим взглядом. "Заключённый номер…" Клейма не было. Таня, бросившись к Бейбарсову, посмотрела в первую очередь на то самое проклятое плечо – нет, никакого клейма не было. Она уже не помнила, что шептала и что отвечал Бейбарсов – но когда он уже успокоился и сказал, что всё равно ничего не помнит, Таня заглянула с надеждой в его глаза, но они так и не стали карими…