На осколках мира

Экскурсия по Цукуёми-дзиндзя обещала быть интересной, ведь не всякий мог посетить столь известный храм в летний период. Паломничество обычно совершалось в начале весны, а в любое другое время святилище было закрыто от посторонних глаз. Лишь влиятельные мира сего могли присутствовать на тайных церемониях, лишь высокий статус даровал возможность напрямую обратиться к Хранителю Ночи, а для всех остальных был открыт маленький храм у подножия горы. Мамору был самым старшим в группе наблюдателей, и, несмотря на то, что поездка была для него вынужденной мерой, он пытался насладиться спокойствием далекой от городской суеты местности. Школа, которую пригласили на экскурсию, славилась достижениями своих учеников, и любой ее выпускник мог поехать в качестве помощника абсолютно бесплатно. Бесцельно блуждая по закоулкам отстроенного святилища, юноша наткнулся на богато украшенный домик, спрятанный от любопытных глаз за высокой живой оградой. Тени, отбрасываемые деревьями, темной вуалью накрывали приземистое здание. И хоть в нем не было ничего особо примечательного, странная тоска будто цепью сковывала сердце юноши, буквально подталкивая заглянуть в зарешеченное окошко. Редкие солнечные лучи давали слишком маленький угол обзора, и чтобы разглядеть что-либо внутри домика, приходилось склоняться буквально к земле, пытаясь при этом не загораживать единственный источник света. Именно поэтому, когда тонкие, почти прозрачные пальчики обвили решетку, Мамору в страхе отпрянул прочь, неловко падая на землю. — Что? — вопреки законам жанра, Джиба говорил почти шепотом, немного отойдя от шока и вновь наклоняясь к окошку. — Пить, — голос был хриплым, очень тихим и совершенно потерянным. Казалось, что его владелица уже давно смирилась со своей участью, и даже не пыталась спастись.

***

Длинные волосы цвета холодной лазури были собраны в низкий хвост на затылке, а слегка отросшая челка скрывала внимательные глаза. Напарник Акайо куда-то пропал, и теперь приходилось в одиночку приглядывать за шумными детьми, все время норовившими куда-нибудь сунуться. Терпения было критически мало, хотелось присесть где-нибудь в тени итё и почитать контрабандный оригинал Роджера Ди, доставленный из сохранившейся американской библиотеки. Время, чьи теплые волны накатывали совершенно неспешно, казалось, совсем остановило свой бег. Солнце окутывало жаром расплавленную землю, а тонкие веточки гинкго сохли прямо на глазах. В диагнозе не было необходимости: Акайо укачивало на ровной поверхности, поэтому лучшим решением было сбежать-таки в спасительную тень, подальше от палящего светила и криков. Неприметная тропка вилась среди разросшихся кустарников, ведя своего гостя вглубь храмового сада. Тихий шепот можно было легко спутать с переливами ветра или шорохами листьев, поэтому, несмотря на интуитивное желание остановиться, путь был продолжен. Замутненный жарой рассудок медленно приходил в норму, сердце успокаивало свой бешеный ритм, а головная боль отступала. Приземистое здание выделялось своей новизной и богатым убранством среди остальных строений Цукуёми-дзиндзя. Юноша, сидевший прямо на земле, был хорошо знаком, однако подходить к нему желания не было. Сбежал. Оставил Акайо разбираться с маленькими ураганами, а сам ушел. Обида ядовитыми каплями текла по венам, заставляя гневно пыхтеть в стороне. Ничего, пусть еще хоть раз останется на ночь. Никто не смеет просто так бросать Мицуно на растерзание богатеньким зверенышам-зазнайкам. — Цуки отпустил меня, но монахи не верили словам. А после странного видения главы храма меня заперли здесь. Ты знаешь зачем? — голос говорившей был слегка сиплым, что добавляло диалогу некой интимности, однако природное любопытство буквально пригвоздило к месту, заставляя навострить уши и ловить каждую фразу. Мамору уже долгое время сидел рядом с темницей молодой девушки. Что-то знакомое было во всех ее жестах, голосе и даже взгляде, отдаваясь глухой болью в груди. Тьма скрывала черты, но это не было преградой для общения. Когда он только пришел к маленькому домику в поисках уединения, девушка его немного пугала, но как только он услышал ее просьбу, то сразу же принялся помогать. Поить заключенную пришлось самостоятельно: тело настолько ослабло, что даже свободная от оков рука не могла крепко держать бутылку. Как только силы перестали покидать верховную мико, она пустилась рассказывать о том, как попала в храм, и что теперь ее ждет. — Зачем они оставили тебя здесь? — голос был полон боли и злобы на бесчеловечных служителей святыни. — Священное подношение. Через семь дней Цуки заберет к себе мою душу на перерождение, и земля станет богаче, прекратятся междоусобицы у императорского трона, а людские души очистятся от грехов. Моя жизнь всего лишь разменная монета, и даже я не считаю такую цену слишком высокой за освобождение от зла. — Но ведь это неправильно! — благородный гнев затопил сознание Мамору, стирая все границы между ним и юной пленницей. — Мамо-чан, уходите, они идут сюда, — голос снова стал тихим и безжизненным, — я не хочу, чтобы вас видели. — Нас? — беспокойство за мико сменилось искренним удивлением. — Ты и твой … друг. Мне не нужно видеть, я это чувствую. Спасибо за все, а теперь уходите.

***

Дорога обратно запомнилась смутно, лишь горячая ладонь Акайо не позволяла забыться и осесть на землю. Солнце медленно опускалось за горизонт, возвещая о скорой ночи яркими всполохами. Вблизи храма притулилась небольшая гостиница с более чем скромным онсэном. Группа учащихся и их наблюдатели разместились по комнатам, ожидая своей очереди. Дети первыми отправились купаться, оставляя своих воспитателей одних. Мамору медленно отходил от шока, и теперь все произошедшее за день казалось странным сном, наполненным кошмарами современного мира. Одиночество вновь поглощало все мысли, отчего очень хотелось плакать навзрыд. Как назло в голову лезли только неприятные воспоминания: исчезновение сестры, гибель родителей, приемная семья, в которой ребенку не уделяли внимания, а держали только ради пособия. Пустота все ближе подбиралась к сердцу… — Мамо-чан, — маленькая златокудрая девчушка громко кричала и билась в руках представителей власти, — Мамо-чан! В тот день совсем незнакомая малышка пропала. Он не помнил имени ребенка, но ее последние слова и его собственная беспомощность отпечатались в памяти горящим клеймом. Еще очень долго Джиба просыпался в холодном поту, вспоминая маленький непоседливый пирожок с мясом. — Мамо-чан, уходите … — только один человек называл его именно так. Мысли роем тропических насекомых кружились в голове, пока осознание-ловушка не захлопнулась. Разум подкидывал все больше картин из прошлого, моментов, когда Мамору терял нечто важное. Горечь весьма осязаемо оседала на корне языка, заставляя давиться душащими слезами. — Джиба? — взволнованный голос выдавал беспокойство. Сознание померкло, прежде чем юноша смог разглядеть мерно покачивающийся из стороны в сторону хвост, склонившегося над ним, человека.