Ну вот и расстались...

— О вас уже поговаривают… Они сидели за столиком небольшого уличного кафе, наслаждаясь на редкость ясным деньком. Воздух прозрачно сиял, пронизанный слабыми лучами осеннего солнышка. Обилие поздних цветов создавало иллюзию маленького Эдема: буйство красок, божественный аромат и безмятежность. — О нас? —  Он невозмутимо приподнял бровь. — И много нас? Друг невесело усмехнулся. Потрясающий всё-таки человек! Из него бы вышел великолепный актер: ни тени смущения или волнения на лице, хотя сразу же понял, к чему клонит Друг, и наверняка его сердце выстукивает сейчас отнюдь не бравурную дробь. — Это не повод для шуток. Он лениво поменял позу: резко откинулся на жалобно скрипнувшее переплетение лозы и вытянул длинные ноги. Проворчал: — Эти стильные стулья — жуткая дрянь: того и гляди под тобой развалятся. Совершенно не чувствуется опоры. — И посмотрел Другу в глаза: — Что случилось? Наконец-то снизошел до откровенного любопытства, добавившего влажного блеска его и без того поразительно ярким глазам. Красив невозможно. Беспощадный поток обаяния — собьёт с ног, закружит и утянет на дно… Друг вздохнул. — Не мне читать подобного рода нотации, дорогой мой, но поостерегитесь. В последнее время вы привлекаете слишком много внимания. — Пустяки. — Вот ты уже и не спрашиваешь, кто такие «вы». Слава богу. Так мне легче с тобой разговаривать — не приходится пробираться сквозь дебри сарказма. Он тепло улыбнулся: — Так-таки и дебри… Ну, и что говорят? — Поговаривают. Считают вас любовниками. — Мы не любовники. — Допускаю. Но поверь, даже не от всех любовников такое излучение. Страшно представить, что будет, когда вы наконец-то окажетесь в постели… — А мы в ней окажемся? Теперь по его лицу можно прочесть всю душу: её тайные желания и разрушительные страхи. Несчастный мальчик — он так измучен. — Думаю, да. Очень скоро. Вы и так уже слишком близки. Он подозвал жестом официанта и попросил стакан воды, который осушил залпом, с пустынной жадностью. — Мы близкие друзья. Улавливаешь разницу? — Ради господа, не делай из меня ворчливого, глупого папочку. Я в состоянии отличить одно от другого. Кроме того, не забудь — вы признались друг другу в любви. И я это слышал. — Боже мой, Друг! Это была шутка. Невинная шутка. — Перестань, умоляю. Вы оба светились от счастья. Предложи я вам в тот момент пожениться… Он наигранно рассмеялся, снова заерзав на хлипком плетеном стуле. — Ты с ума сошел. Мы были пьяны. И к тому же провели непорочную ночь в твоей постели. Захотели бы трахнуться… — Вот это меня и волнует больше всего. Ты знаешь — я не ханжа и никогда им не был. Мне не важно, кто с кем спит: мужчина с женщиной, женщина с женщиной, мужчина с мужчиной… И если для кого-то это вопрос морали, то для меня  лишь вопрос предпочтений. Если бы вы, как ты говоришь, трахнулись, мир для меня после этого остался бы прежним. Так же, впрочем, как и вы оба. Но… Он потянулся за сигаретами. — Я закурю? «Взволнован до крайности — когда это он при мне курил?» — Да. Но для вас всё настолько серьезно, что мысль о банальном трахе даже не возникает. Повторяю: банальном. У вас чувства. Настоящие. И такие сильные, что вы с ними уже не справляетесь. И это меня пугает. Он затянулся глубоко и вкусно. Сексуально. Не курит, а берет в рот… «Сумасшедшей притягательности человек. Смотреть больно. Что же будет, когда они перейдут черту? Думаю, сейсмической активности нам не избежать…» — Чего ты хочешь? — Ничего, кроме того, чтобы ты подумал. Хорошо подумал. Именно ты. — Почему я? — У Него голова идет кругом. Он же невменяем! Совершенно не контролирует свои действия. Вчера он доел твое мороженое… — Что?! При чем тут мороженое? Бред какой-то… — О, милый мой, ты этого не видел. А я видел. И многие видели. — Черт возьми, это смешно! Ну, отдал я Ему свое мороженое. Не могу одновременно говорить по телефону и есть. Никогда не мог. И что? — И ничего. Он доел его. Доел твое мороженое… — И это преступление? — Облизывал, как… Боже, у меня едва не остановилось сердце! Он… Мне казалось, он сейчас кончит. — От мороженого? — От тебя, идиот! Он облизывал тебя! Господи, о чем вы только думаете?! Одна чашка, одна ложка… Вы даже не замечаете этого! Допиваете, доедаете друг за другом машинально, на уровне… чувств. На столе гора фруктов, но ты обязательно схватишь банан, который Он только что надкусил. — О чем ты? — Надо ли повторять, что для тебя это новость? Вы… господи, как же сказать… вы третесь друг подле друга, как намагниченные. И все это замечают. Шушукаются… — Плевать. — Черт бы тебя побрал! Это очень серьёзно, и тебе не может быть на это плевать! Друг редко выходил из себя, хотя поводов Он давал ему предостаточно. Но в этот раз фиглярство показалось крайне неуместным и почему-то обидным. Нашел время для зубоскальства! — Не злись, пожалуйста. — Я не злюсь. — Растерянно-потрясенный вид заносчивого мальчишки смягчил гневно колотящееся сердце. — Пойми меня правильно. Не в вашей ситуации расслабляться. Он семейный человек. Да и ты… на выданье. — О боже. — Да-да. Твои родители только и ждут заветного часа. Подумай о них. Слухи могут дойти. Общих знакомых — масса, и не все они деликатны. Я даже не говорю о Его жене. Не удивлюсь, если в их доме уже не всё гладко. В их доме… Удар под дых. — По-моему, ты развел трагедию на пустом месте. Чашка, ложка, банан… И вообще, почему такое повышенное внимание именно к нам? Лучше бы думали о работе. Друг на минуту устало прикрыл глаза. — Скажи, что между вами ничего не происходит, и я забуду наш разговор. Ответь прямо сейчас. Он сник, как сломленный ветром цветок: хрупкий, яркий, ранимый. Поблек, словно его тонкие изящные корни потеряли вдруг все свои пьянящие соки. Дурман-трава, опаленная жгучим солнцем. Сгорит. Сгорит непременно. — Я с ума по нему схожу. Что мне делать, Друг?! — Не знаю. Не знаю… Бедные мои дети. *** Друг прав: контроль исчезает с каждой минутой их пребывания в поле зрения друг друга. Да что там — в поле зрения… Он где-то рядом: в машине, только что приехал, но замешкался и ещё не вышел; в соседнем офисе, обсуждает очередной рабочий момент; в кафе неподалеку, забежал выпить чашечку кофе. А руки трясутся, гибельно ноет сердце, дрожат колени: здесь, здесь, здесь. И тяга с каждым днем всё сильнее. * А потом произошло это. Его кто-то толкнул. Нечаянно, в общей сутолоке. Во всяком случае, хочется думать именно так. Он неловко взмахнул руками, пытаясь устоять на ногах, но не удержался и плюхнулся прямо Ему на колени, основательно приземлившись пятой точкой. И сказать, что колени были единственным местом посадки — покривить душой. Его упругий зад впечатался прямо в пах — так ладно, так аккуратно, будто это тепленькое местечко было уготовано именно для него. Черт бы побрал эти чертовы руки! Это увидели все, стоящие неподалеку: чертовы руки сами собой опустились на бедра, ладони быстро пробежались по плотной джинсовой ткани, жадно поглаживая, лаская. А потом слабо оттолкнули, а наполненный жаром рот прохрипел: — Эй, полегче. Он вскочил, суетливо одернув куртку, зашелся неестественным, каркающим смехом и залепетал какую-то пошлую чушь: — Я ничего там не раздавил? Боюсь, твои обожательницы переломают мне кости, если я оставлю их без десерта. * После этого оба, что называется, слетели с катушек. Волнение при виде друг друга переросло в лихорадку, тяга — в мучительную потребность. Неуправляемые, затяжные, бросающие в жар взгляды; бесконечные прикосновения, и чем они незначительнее и легче, тем сильнее разряд; частые звонки без причины. И вновь по привычному уже кругу: кофе из одной кружки, облизанная чайная ложечка… А надо ещё как-то работать. Друг только вздыхал. Окружающие недоумевали и переглядывались. И конечно, конечно, конечно, короткий страстный поцелуй был предсказуем, как смена дня и ночи, как восход и закат. Момент был настолько опасным, что это был даже не риск, это был прыжок в пропасть с неминуемым результатом: разбиться. Но в комнате никого, а  Он так посмотрел и так улыбнулся… Его кинуло к нему кипящей волной: вжал в стену, навалился всей длинной, горячей тяжестью, облапал, заломив за спину руки, и опалил лицо диким желанием, смешанным с запахом только что выплюнутой жвачки. Обсасывал ненасытный, толкающийся в самую глубь язык, глотал слюну, задыхался. — Хочу тебя… Хочу… Хочу… Жить без тебя не могу… Что же ты со мной делаешь, сволочь… Гомон приближающихся голосов отбросил друг от друга пьяно шатающиеся тела: одно к сумеречно темнеющему окну, другое — к дверям, по которым ледяные пальцы слепо шарили в безнадежных поисках ручки. — О, вы тут? Оба? Прекрасно. Продолжим работу… От судьбы не уйдешь. Как ни старайся.