Ну вот и расстались...

Его крики и стоны способны разрушить горы. Ничего удивительного. Он глубоко и мощно трахает того, о ком долгое время грезил на грани помешательства, он вот-вот в него кончит и сдержаться нет никакой возможности. Рывками насаживая на себя безвольно подчиняющееся тело, Он до крови закусывает губу, и слезы катятся градом — крупные, слишком заметные в бледно-желтом сиянии потолочных светильников. Впервые он готов разрыдаться, вколачивая в кого-то свой член. * Слава богу, это не какой-нибудь придорожный мотель с картонными стенами и хлипкими дверьми. Но и приехать к Нему домой было чистым безумием. Кто-нибудь мог увидеть, и по закону наиподлейшей подлости, непременно увидел и сделал вывод. Абсолютно правильный вывод, потому что они приехали сюда трахаться. Началось всё прямо с порога. Они сразу же набросились друг на друга — неловко и грубо. Сначала только целовались, подвывая в жадно захватывающие и засасывающие рты. Обжимались, яростно терлись друг о друга ширинками, чувствуя, как неумолимо тяжелеет в паху, как болезненно выпирает плоть. Потом Он дернул молнию на его брюках и, некрасиво, тоненько всхлипнув, запустил внутрь трясущуюся ладонь. — Прости, прости, прости… Вынул гладко коснувшийся кожи, аккуратный член и, сдавив его пальцами, навалился всем телом, хрипло поскуливая в распахнутый ворот рубашки. Рвано двинул рукой — раз, другой, — и покачнулся, едва не опрокинутый навзничь мощной отдачей. — Подожди, подожди… — успокаивал Он самого себя, испуганно отдергивая руку и крупозно дыша, но, теряя голову все больше и больше, вновь положил ладонь на обжигающую пальцы плоть. Отстранился, прижался, втягивая ноздрями запах, день и ночь преследующий его, не дающий покоя ни на минуту. Вся атмосфера земли пропитана этим запахом, этим сексуальным манком, на зов которого не прийти невозможно. Опустился на колени и, снова жалобно всхлипнув, обхватил губами головку, шалея от собственного безрассудства и от яркой смеси соли и сладости. Вкусно, господи, как ЭТО вкусно… «Я сосу у Него… — промелькнуло в пылающей голове потрясенно и вместе с тем развратно-счастливо. — Сосу его чертов хуй. Будь я проклят… Не может этого быть…» Он громко вскрикнул, забился, тяжело привалившись к стене, скользя по ней длинными пальцами, а потом резко толкнулся в рот — еще и еще, орошая выделениями прохладное нёбо, и, надломившись в пояснице, выплеснулся горьковатым семенем. «Кончил… кончил мне в рот… мать твою…» Он дрожал, стонал, и, обессиленный оргазмом, продолжал склоняться к Его затылку, выдыхая в волосы переполняющий легкие жар. Потом сделал слабую попытку выпрямиться, отстраниться, но Он впился пальцами в бедра, прижал к себе еще плотнее и, зарывшись лицом в лобок, что-то забормотал… Как безумец, дорвавшийся до вожделенной добычи, он вылизывал и обсасывал слегка обмякший, нежно-шелковый член. Заглатывал глубоко, захватывая губами ткань так и не приспущенных брюк, насквозь пропитывая ее  слюной. Он все еще голоден. Он так страшно голоден, что не передать словами. Нет таких слов… Он не помнит, и не вспомнит даже под пытками, как они оказались в спальне… * Он встает на колени, повернувшись спиной. Стесняется… Дурачок. Неужели не понимает, какое все выстрадано-родное?! Чего ему стыдиться? Этих трогательно повисших яичек? Через несколько минут они туго заполнятся, отяжелеют, и каждое из них Он обхватит губами, посасывая и втягивая в рот… Этого маленького, окруженного волосками входа? Он готов зацеловать, заласкать его, протолкнуть поглубже язык, вылизывая изнутри, смачивая слюной гладкие стенки. Но пока еще рано: испугается неистового напора, сожмется, застесняется еще больше. Потом, потом… Он соглашается на эту позу, хотя видеть Его глаза, даже смущенно закрытые, целовать его губы ему хочется невыносимо. Ладно, ладно… Он гладит округлые ягодицы, проникая пальцами в ложбинку, и по матовой коже пробегает заметная дрожь. Яички быстро набухают, и он обхватывает их ладонью, нежно-нежно сжимая, боясь причинить нечаянную, незапланированную боль. Без боли сегодня не обойтись, Он это знает, и трепещет всем телом, предвкушая немыслимое, невозможное, запредельное… О боже, как же он мог забыть?! Тупица, недоумок, кретин! — Послушай… У тебя есть… что-нибудь? И холодеет от ужаса, боясь услышать, что ничего ТАКОГО, к сожалению, нет, что Он не подготовился к тому, что его будет трахать сегодня лучший друг. Но Он подготовился, он знал, что это когда-нибудь непременно случится. — Да… Под подушкой… Там все… И валится грудью на постель, бесстыдно выпячивая свой великолепный зад, доверчиво перед ним раскрываясь, выдыхая жарко и жалобно: — Я не могу больше… Он так возбужден, его член так тверд и горяч, что кажется — не кровь наполняет его, а кипящая сталь. Каждое прикосновение к плоти мучительно, и Он рад, что надел презерватив. Без этого тонкого барьера его вряд ли хватит даже на пять-шесть движений — вытечет к собачьим чертям. Но, разрывая зубами блестящую обертку и натягивая гладкий латекс, он клянется сквозь грохот взбесившейся крови, что делает это в последний раз. Он хочет чувствовать Его. Полностью. У него крупный член, и это проблема. Для него самого, потому что он испуган до посиневших, трясущихся губ. — Нет, не могу… Я… Господи, лучше я как-нибудь… — Нет! —  Он гневно рычит и, резко перевернувшись на спину, обхватывает ногами, стискивает, тянет на себя, и от этого в голове всё взрывается. «Меня сейчас хватит удар. Парализует к ёбаной матери…» — Нет! — повторяет Он с едва слышными истеричными нотками в севшем до сипа голосе. — Лучше сдохнуть под тобой, чем… Не отказывайся от меня. Все ясно: для него это ритуал, обряд, посвящение. Как будто и без этого Он не принадлежит Ему со всеми своими влюбленными потрохами. Он обильно смазывает и его и себя, и проталкивается внутрь. Без подготовки. Сука нетерпеливая. То, как Он вскрикивает, принимая, как подхватывает свои широко разведенные колени, как подтягивает их к груди, раскрываясь еще больше, отдаваясь, показывая, что готов к этой боли и хочет, хочет ее… Это будет преследовать Его еще очень долго и приводить в настоящее исступление. Он трахает Его, сотрясая яростными толчками, и давится горько-сладким потоком, бегущим из затуманенных глаз. Он любит его так сильно, что, возможно, это впервые. А потом они лежат, обнявшись и прижавшись животами, смотрят друг на друга потрясенно и счастливо. — Ты меня чуть не порвал. — Мать твою, так я и знал! Очень больно? — Не очень. — Черт… Говорил же… Почему не сказал? Я бы… — Ты бы — что? — Не знаю. Прекратил все это. — Прекрасная мысль! Так я тебе и позволил. Мне было хорошо. Очень. — Не ври! Тебе было больно. И ты… — И я кончил, не приходя от боли в сознание. У меня едва не лопнули яйца — так я тебя хотел. И хочу. Я все еще тебя хочу. Никогда не испытывал ничего подобного. Я орал? — Не знаю. Я сам орал. Сумасшествие какое-то… Я тебя сильно… ломал? — Неслабо. Каждая косточка ноет. Ты просто дикарь. — Со мной такое впервые. Мне казалось, что я умираю. Прости, пожалуйста. — Прости? О чем ты? Завтра я буду точно знать, что это не сон. Они целуются долго и страстно. Ласкаются. Гладят друг друга, поражаясь собственной ненасытности: их члены снова твердеют. Потом Он сосет Его, и это у него получается даже слишком хорошо. Чересчур. Таких диких воплей Он не издавал никогда, никогда так не извивался, никогда никого не умолял: — Еще… еще... еще... Ну, пожалуйста… Трахну тебя, выебу в рот… О боже мой, боже… Одурев от термоядерного оргазма, еле справляясь со спазмами в горле, он спрашивает: — Эй, а ты уверен, что не делал этого раньше? Он довольно смеется: — Кто знает… — Ах ты сволочь! — Он пружинисто вскакивает, прижимая его к кровати. — Признавайся немедленно! — Неужели я был настолько хорош? — искренне удивляется Он. — Ты во всем хорош. — Он снова целует тонко пахнущий спермой рот и никак не может нацеловаться. Комната погружена в полумрак — они давно потушили свет. Он сладко зевает. — Поспи, ты устал. — Не дождешься. А сам охотно закрывает глаза и прижимается ближе — впитать все, что только возможно: запах, пот, тепло, нежность… Впитать, сохранить, запомнить. Чтобы было, чем дальше жить. Через пять минут Он уже спит, еле слышно посапывая, разрывая сердце на части этим родным уже звуком. — Миленький мой, — шепчет Он, всматриваясь в утомленные, чуть заострившиеся черты. И смущенно ерзает, незаметно отодвигаясь. «Черт знает что. Миленький… Самому смешно». А потом обхватывает руками, наваливаясь на уставшее, истерзанное, замученное несдержанной страстью тело, и отчаянно-слезливо дышит в мокрый висок, нежно поглаживая теплые плечи. Слава богу, не разбудил… Утром оба одинаково скованы неловкостью: голоса срываются на хрип, глаза смущенно бегают по сторонам, избегая прямого контакта. В дверях Он мнется, не зная, как правильно попрощаться. В итоге протягивает руку и бормочет: — Пока. Увидимся днем. Он коротко встряхивает ладонь, некрепко сжав ее пальцами, и отвечает: — Да. Увидимся. А потом спрашивает, наконец заглянув в глаза: — Считаешь, все было ошибкой? Он отвечает серьезно: — Да. — И, наслаждаясь испуганным блеском в бесценных глазах, добавляет: — Ошибкой было так долго ждать. Надо было оттрахать тебя еще два месяца назад. И сразу становится очень легко. Хочется балагурить и смеяться, делать глупости и говорить нежности. Он обнимает его очень крепко, насколько позволяют иссякнувшие за ночь силы, прижимает к себе и целует в губы — жарко, страстно, немного больно. — Охренеть, как я от тебя без ума, — шепчет, с сожалением разрывая затянувшийся поцелуй. Он притягивает к груди его голову, оглушая колотящимся сердцем, а потом разворачивает за плечи и легонько подталкивает к выходу. — Проваливай, маньяк. Я тоже от тебя без ума. *** Они в который раз всколыхнули и без того бурлящие воды. Разговоров теперь — на неделю. Но Он просто не мог, не имел права пройти мимо и не сделать того, что сделал. Солнце так потрясающе ярко блестело в каштановых прядях… Он сидел на скамье, слегка наклонив голову и стремительно пробегаясь пальцами по экрану своего телефона. Что-то искал. Что-то очень, очень важное. А потом спрятал телефон в карман и откинулся на спинку скамьи, устало вытянув длинные ноги. По лицу пробежала легкая полуулыбка, губы слегка приоткрылись, и внизу Его живота полыхнуло так мощно, так сладко, что зазвенело в ушах. Вспоминает? Конечно же, вспоминает. Сидеть-то, наверное, больновато. Член заполнил ширинку горячей тяжестью. И это запутавшееся в прядях сияние… Он приблизился, встал за Его спиной и вдруг погрузил пальцы в нагретые солнцем локоны, плотно прижав к коже запылавшие подушечки пальцев. Погладил, помассировал плавными круговыми движениями. Реакция была молниеносной: Он прижался затылком к его рукам, по-щенячьи радуясь мимолетной ласке, и блаженно закрыл глаза. Боже мой, боже… Что мы делаем?! Руки быстро вынырнули из волос. — Открой глаза, болван, — прошептал Он, едва шевеля губами, но не отошел, продолжая влюбленным памятником торчать за Его спиной. Ресницы послушно вздрогнули, и безумно прекрасная бирюза потекла прямо в трепещущее сердце — дьявольское наваждение. — Болван? А ночью был миленьким. Он задохнулся от возмущения и ударил кулаком в раскрытую веером ладонь. Со стороны это вполне походило на начало нешуточной ссоры. — Мать твою, ты не спал! Ну, ты и… — Откуда такая сентиментальность? И у кого? У тебя! Я ушам своим не поверил. Он наклонился ниже (плевать ему, что подумают!) и прошипел: — Попробуй хоть раз мне об этом напомнить. Блять, только посмей! — А вот это на тебя больше похоже. Узнаю любимого, — улыбнулся Он, картинно выгибаясь на скамье. — И что ты сделаешь? Разлюбишь? Он смотрел не отрываясь, совсем не к месту вспомнив вдруг, как ночью этот наглец охренительно медленно поглаживал его своим испачканным спермой пахом, как шелковистые кольца лобка сплетались с негустыми волосками, покрывающими его бедро, и как он сходил от этого с ума, как вздрагивал, тщетно разгоняя мурашки, бегущие по зацелованной, заласканной коже. — Тебя разлюбишь… И не трись об меня! Из глаз брызнул беззвучный смех: вспомнил, вспомнил подлец, как довел его своими манипуляциями до бессмысленного бормотания и вполне осмысленного стояка. Он нехотя отошел, унося на кончиках пальцев прикосновение шелковых пут. Он опутан с головы до ног, навеки помещен в жаркий, пьянящий кокон, где ему, он теперь в этом абсолютно уверен, и положено находиться. Пожизненное заточение. Плен. И будь что будет…