Ну вот и расстались...

Я хочу посвятить эту главу любимой Светочке, Tetis, за её бесподобный роман «Зеркало, зеркало». Светка, родная, после 11-й главы «Зеркала» мне даже стыдно тебе это посвящать. Вот честно! Но не могу удержаться))) — Подожди… Да подожди ты! Дай мне хотя бы десять минут… — Ни за что! Он нетерпеливо дернул вниз его брюки, едва не сломав лишь наполовину раскрытую молнию: руки ходуном ходили, тряслись, как при нервно-паралитическом шоке. Вжимаясь лицом в живот и сатанея от нежных прикосновений волосков, тонкой дорожкой (а если быть совершенно точным — широкой, прямой дорогой Его личной и бесповоротной погибели) … тонкой дорожкой убегающих вниз, он вонзился зубами в верхнюю кромку трусов, глухо порыкивая и еле сдерживая крик, рвущийся прямо из центра солнечного сплетения… Он не брал его три недели, так получилось… Видел всего лишь несколько раз, и каждый из них — случайно, издали, мельком. Конечно, они созванивались, но это только ухудшало положение: знать, что Он рядом, можно сказать, под боком, но не иметь возможности… поиметь. Пресвятые угодники! Страданиям Его не было предела, он едва не оторвал себе член, яростно мастурбируя в душных парах матовой пластиковой кабины, где до боли закушенными губами и мощным потоком воды пытался заглушить вздохи и горестные всхлипы — боже, когда? когда он обхватит и повалит на кровать гибкое тело, раздвинет длинные ноги и забросит себе на плечи, обморочно навалится, согнет эту зловредную отраву, окончательно лишившую его разума? Потом Он срочно уехал, позвонив перед отлетом и чуть не плача в трубку, но уговаривая при этом как маленького: «Неделя… Только одна неделя, и мы… Блядская работа! Подождешь меня?» Как будто может быть по-другому… Он уже бредил им и жарко метался в постели, пугая жену сдавленными ночными стонами. Просыпался, с головы до ног обливаясь потом и страхом: кого позвал? чье имя произнес в горячечном сне? — Милый, ты устал. Столько работы, столько волнений, такая ответственность, — утешала жена, заботливо поправляя сбившуюся подушку. — Да-да… Спи. И снова — в свой сладкий кошмар: Он, Он, Он… ... — Прошу тебя, остановись, — безумец, он всё ещё пытается вырваться. — Я тоже страшно соскучился. Чуть с ума не сошел. У меня давно уже стоит — сам видишь, но… — Что — но? — Он уже тянул вниз трусы, едва не теряя сознание от вида прижатого к животу члена и головки, касающейся пупка. — Какой большой… какой… — Мать твою! —  Он резко отпрянул. — Я принимал душ рано утром, в гостинице, а сейчас одиннадцать вечера. Целый день, как в чертовом колесе. Звонил тебе из аэропорта… Я воняю, ты понимаешь? Он захохотал, властно стиснул ладонями ладно скроенные ягодицы и прижал к своей ширинке его обнаженный, вздыбленный член: вдавился посильнее, потерся, вызвав громкое «ахх…», и сам застонал, закрыв глаза и стараясь хоть как-то пережить мучительно-сладкий спазм. Пробежался пальцами по ложбинке, погладил нервно сжавшийся вход. — Воняешь? — выдохнул еле слышно. — А я думал, что разлюбил… — Придурок… — Он вцепился пальцами в плотный трикотаж туго натянутой кофты, покорно склонив голову и с трудом выдыхая. — Пусти меня в душ… — Нет. — Язык дразнящее мазнул по сухим, плотно сжатым губам, и губы раскрылись мгновенно, зазывая в теплую глубину. — Я возьму тебя прямо сейчас, и именно такого — вонючего. Он ослаб, сдался, потому что сам уже еле жив. Черт с тобой, бери, если не противно… Вещи летели, как разноцветные многокрылые птицы: темно-синий жакет, теплая кофта, светлая рубашка, черная водолазка, шарф (проклятый пижон!), джинсы, брюки, носки… Через пять минут Он уже лежал, прижатый к полу трясущимся от желания телом. — Хочу тебя… Выебу мерзкого грязного скунса… Провел ладонью по члену, сжал несильно головку, размазывая обильно выступивший тягучий сок. — Хочешь… И ринулся вниз, к паху — поцеловать. — Нет! —  Он испуганно дернулся и прикрылся руками. — Не надо… От этого полудетского, стыдливого жеста в Нем вспыхнуло что-то незнакомое, первобытное, дикое: обездвижить и насильно сделать то, чего хочется до невменяемости — отсосать так, чтобы у него голова закружилась и в ней не осталось ни одной мысли о чертовом душе. Вместо этого он тихо поцеловал его живот и прошептал, захватывая губами соленую кожу: — Не буду, не буду… Он благодарно погладил макушку, пропустив сквозь пальцы короткие прядки, и призывно поёрзал. — Презервативы на полочке. Знаешь, где. И гель тоже там. С некоторых пор в Его квартире этим добром была напичкана каждая комната, каждый закуток. Кто знает, где их может настичь неуёмная страсть. Проверено уже и не раз… Но Он вдруг резко отстранился и сел, опираясь на пятки — возбужденный и странно непримиримый. — Я не буду натягивать на себя эту гадость. Он посмотрел непонимающе и испуганно. на одно ужасное мгновение вообразив, что гадость — это он. — Какую гадость? — Твою гребаную резину. — Он неожиданно разозлился, даже возбуждение немного ослабло. — Почему? — Не хочу. Мне это не нравится. — И добавил ехидно: — Ты что, боишься от меня залететь? Он чувствовал себя донельзя глупо, лежа на полу абсолютно голым и слушая возмущенного и такого же голого любовника, вместо того, чтобы заняться наконец тем, ради чего они только что сдирали друг с друга дорогущие тряпки, разбрасывая их по комнате и дрожа при этом, как в лихорадке, от нетерпения. — Но это… Черт, что ты несёшь? — Он тоже сел, ощущая задницей неприятно прохладный пол и оттого чувствуя себя ещё глупее. — Это ради твоей безопасности. Мало ли какая инфекция… — Срал я на инфекцию! — грозно перебил Он и снова съехидничал: — Ты заразный? — И притянул к себе, неожиданно ласково бормоча: — Холодно? Замерз? Он растеряно и жалко кивнул, и уже через несколько минут его кожа горела от пылких поглаживаний и поцелуев. — Когда будешь трахать меня, делай, что вздумается… Можешь даже наложить на свой член повязку… — шепнул Он, сладострастно покусывая мягкую мочку. Он ошеломленно замер. — А можно? — Повязку? — Тебя… — Я бы сказал, даже нужно. У меня уже задница дымится, а ты всё ждешь разрешения. — И добавил, потираясь носом о небритую щеку: — Ты думаешь, мне зазорно быть твоей девчонкой? А потом, воспользовавшись накатившим на Него смятением, резко перевернул, подхватил поперек живота, потянул на себя и жадно погрузил язык в промежность, окончательно дурея от бесконечно родной сладости… …Он взял его сбоку, без презерватива. Перед этим долго готовил: растягивал, разогревал, время от времени брал в рот с каждой секундой каменеющий член и в итоге довел до нечеловеческого подвывания и развратных телодвижений. — Кончи мне в рот, а потом я… продолжу… Но Он не мог, он терпел, потому что хотел кончить под ним . Было непостижимо хорошо от его откровенных прикосновений. Они позволяли друг другу любые ласки, но почему-то, не сговариваясь, проникновение допускали только в Него: и пальцев, и языка, и члена. Говоря проще, по непонятной причине всё это время их трах был односторонним. До слез обидно и жаль! Потому что чувствовать Его в себе, отдаваться ему, с восторгом насаживаясь на твердый, плавно скользящий ствол — самое невероятное, что Он когда-либо чувствовал. Он сказал Ему: — Всё, не могу… — И взмолился, когда внизу живота уже заломило, и жар в промежности стал нестерпимым: — Трахни меня, бога ради. Хоть как-нибудь. Он повернул его на бок и тесно прижался к спине, целуя между лопаток, лаская и невесомо подрачивая ноющий член, обхватывая поперек груди и пробегаясь пальцами по соскам, а потом осторожно подтолкнул к животу бедра — согни немного колени… Он забыл всё, чем когда-то жил. Он отдался, и его взяли зверски прекрасно. Проткнули, продолбили, расширили и залили семенем. Он чувствовал загривком шелковое прикосновение влажных волос, укусы и поцелуи. «Следы останутся…» — жалко и мимолетно промелькнуло в потоке блаженства. Но по большому счету ему было сейчас безразлично — оставят на нем клеймо или сдерут заживо кожу. *** Оба совсем потеряли голову, сошли с ума от любви. Правда, Друг называл это более прозаично: одурели и обнаглели. Его можно было понять — именно ему чаще всего приходилось отдуваться за их безрассудства, именно ему задавался пока ещё шутливый, но готовый не сегодня-завтра превратиться в настойчиво-истеричный вопрос: «Ну, и где они? Где мой ненаглядный муж и его верный дружок?» Серьезный, очень сложный проект категорически требовал от сотрудников постоянно налаженной связи: в любой момент их жизни мобильные телефоны обязаны быть заряженными, включенными и находиться, во-первых, при них, а во-вторых, в режиме громкого вызова. Это касалось каждого из их многочисленной группы, от уборщицы до Генерального… — …Если только умру, — шутил на расширенном совещании Босс. — И даже в этом случае, прежде чем отключить мой мобильник, проверьте, насколько серьезно я умер. Ослушаться не осмеливался ни один из сотрудников. Кроме «этой парочки». В первый раз они синхронно отключились после крупной, затянувшейся за полночь вечеринки. И в первый раз тогда «прокололись» по полной, окончательно запутав и без того настороженно и потрясенно взирающих на них сослуживцев и вызвав алчное любопытство у приглашенных на праздник гостей. Лишь идиот мог не заметить их бешеной тяги. Причем, идиот слепой и глухой, потому что они не только самым непостижимым образом оказывались рядом, хотя вроде бы две минуты назад были по разные стороны огромного банкетного зала, но и говорили друг о друге, где надо и где не надо. Веселились, балагурили, подмигивали, то и дело сближались, переступая даже очень опасную черту… Друг изнервничался до чесотки. Когда позвонил слегка приболевший и по этой причине оставшийся дома заместитель Главного, давний его приятель и вовсе не склонный к драматизации человек, спросив осторожно: «Что там у вас, черт возьми, происходит? Мне уже несколько человек позвонили — не из наших, конечно, — интересуются, какого рода отношения связывают Его и Его… Что они там вытворяют?!», он вздохнул и раздраженно буркнул: «С ума сходят. Я их сейчас убью, обормотов». Но убивать было некого: «обормоты» исчезли, отключив телефоны… Друг метался по залу в надежде на чудо: отыскать наглецов за каким-нибудь отдаленным столиком с початой бутылкой виски, добрую порцию которого он и сам бы с огромным удовольствием глотнул. На радостях. Он бы обрадовался, даже застукав их в туалете за жарким минетом. Разогнал бы, как блудливых котов, и заставил включить телефоны. Но чуда не произошло. Какие, к дьяволу, могут быть чудеса, если уже через двадцать минут раздался звонок и знакомый голос удивленно поинтересовался: «А где глава моего семейства?» Как будто он чертова нянька и обязан пасти потерявших голову глав семейств. — Не знаю. — Друг честно повертел головой. — Где-то здесь… Вот только что выпили с ним по глотку. Наверное, в туалете. Не может ответить. — Телефон почему-то отключен… Ну, хорошо. Позвоню Ему. — Ну, этот-то точно уехал. Давно уже. Я лично наблюдал из окна. — Друг не подозревал в себе такого таланта к беззастенчивому вранью. — С этой… Господи, имя совершенно вылетело из головы… Возможно, ты её даже не знаешь. — Что ты говоришь?! У нашего мальчика новый роман? Наконец-то! Другу хотелось смеяться и плакать одновременно. Ну да, новый. Новее не бывает. — Надо Его о ней расспросить. «Расспроси, расспроси, — мстительно думал Друг. — Хотел бы я увидеть, как Он станет выкручиваться». — Он бывает у вас? — Вопрос прозвучал по возможности нейтрально и скучно, а сердце резво помчалось в пятки. — Редко. Раньше заезжал частенько, а теперь… Но если у него роман, тогда всё понятно. Друг снова вздохнул. Кто-то был из героев давно позабытой сказки, вздыхающий так же тяжко и безнадежно. Кто-то очень-очень несчастный…* * Вскоре шутки закончились. Всё приобрело масштабы надвигающейся катастрофы. У Его жены хватило ума не задавать убийственных в своей прямоте вопросов. И это понятно. Кому захочется задавать вопрос, на который неожиданно можно получить достаточно честный ответ. Что делать с этим ответом, когда ты не готова его принять, не готова изменить свою жизнь, и вообще ни к чему не готова? Но Она стала появляться в их Компании чаще, чем того требовали правила приличия: заскочила... проезжая мимо... соскучилась и привезла яблочный пирог Ему и его друзьям… Теперь приезды стали внезапными, прочно ассоциируясь у Друга с набегами. Она возникала неожиданно, как из-под земли, и без улыбок и долгих прелюдий задавала вопрос: «Где мой муж?» Потом Она звонить перестала и перестала задавать вопросы. Но по-прежнему приезжала, активно демонстрируя интерес к делам их Компании, являлась, как снег на голову, и все принимались усиленно прятать глаза. Если оба оказывались на месте, Она приветливо кивала Ему, смеялась, шутила, хлопала по плечу, обнимала. — Вам непременно надо принять меня на работу, — усмехалась, заглядывая Другу в глаза. — Я пеку отменные яблочные пироги. Что происходило между ними с глазу на глаз, что слышали стены их дома, можно легко представить, не обладая при этом ни большим умом, ни богатым воображением. Он нередко приезжал на работу хмурым и неразговорчивым. Было заметно, что не выспался, что еле сдерживается, что не срывается на раздраженные окрики только благодаря многолетней профессиональной выдержке. Но стоило показаться Ему, стоило зазвучать богатому на оттенки голосу или раскатистому заразительному смеху, глаза Его загорались, лицо свежело и молодело, и счастье разливалось вокруг мощно и бурно, сметая всё на своем пути. Они тут же оказывались рядом, жадно пожирая друг друга глазами, потом исчезали на время («жмутся по углам, как малолетки, господи боже мой»), снова появлялись, взбудораженные и сияющие ещё больше, с энтузиазмом работали, а вечером часто уезжали вдвоем… Друг вздыхал ещё тяжелее. Он-то прекрасно знал, чем по законам жанра заканчивается украденное счастье, и куда приводит дорога из облаков. «Бедные, бедные мои дети. Несчастные безумцы. Надеюсь, потом они не возненавидят друг друга. Хотя бы не возненавидят. Сколько им предстоит пережить потерь». Он нажимал кнопку вызова, прекрасно понимая, насколько это бессмысленно: абоненты недоступны и будут доступны не скоро. Он знал, какой нестерпимый жар разливается сейчас по их вздувшимся венам. Кто в силах остановить этот поток? Начало всегда прекрасно и не подвластно рассудку. Конец всегда одинаков. «К черту! Домой. Приму душ, расслаблюсь и обо всем забуду. В конце концов, это их выбор». Напротив небольшого магазинчика эксклюзивных алкогольных напитков он притормозил и вышел из машины, не глядя по сторонам. «Сопьюсь с этими влюбленными идиотами. И ведь мне же потом придется вытирать их слезы и сопли. А может быть, чудо? — Он остановился и застыл в двух шагах от красивой стеклянной двери. — Почему бы и нет? Ведь бывает же. Господи, да чего только не бывает! Чудо! Разумеется, чудо! Настоящее! Светлое, чистое, как Его глаза. И теплое, как Его улыбка. Случаются, черт возьми, и на Земле чудеса». Вечер Друг провел в одиночестве, не считая, конечно, бутылки умопомрачительно дорогого виски. Другу сегодня очень, очень, очень хотелось напиться. * кум Тыква из сказки Джанни Родари «Чиполлино»