Ну вот и расстались...

Он понимал, что одержим, и одержим опасно: очень мало контроля и почти полное отсутствие тормозов. Стоило только Ему появиться, весь мир превращался в бледную, потертую декорацию, на фоне которой Он сиял ярким, пульсирующим сгустком совершенно неуправляемой, завораживающей энергии… Он вытягивал из него все соки, оставляя лишь иссушенную страстью оболочку, но и оболочка эта вся, без остатка — была его… Только его. Настоящее сумасшествие. Никогда за всю свою жизнь Он не попадал в такой переплет. Он думал о Нем постоянно, и постоянно его хотел. Лишь раз почувствовав внутри себя непривычную силу и мощь, Он понял, что пропал. Потребность в горячей, крепкой плоти, в том, чтобы она «орудовала» (Его слова!) в покорно сдавшемся теле, расширяя его границы, заполняя его жаром и влагой, была почти маниакальной. Он отдавался с восторгом, которого потом страшно стыдился: не до такой же степени зависимости доходить, не мешало бы и гордость иметь. Только какая, к дьяволу, гордость! В его обнаженный пах вдавливался твердый, нетерпеливый член… Его член… Его вставший на него член. Его гребаный блядский стояк, такой каменный, что, мать твою, не согнёшь. Настоящее наваждение, искушение, бред, сладкая пропасть - летишь, летишь, летишь в неё, и дна не видно, и только сердце замирает, охваченное блаженством, и только губы пылают. Он мгновенно терялся в собственной похоти и подставлялся с такой торопливой готовностью, словно боялся, что на этот раз его не возьмут. Но его брали. Так брали, что весь следующий день он ходил как шальной и, черт возьми, затраханный, натрахавшийся, кончивший и в Него, и под Ним, он хотел всего этого ещё больше. А Он? Он-то что? А Он совсем опьянел… Откровенно дурил от переизбытка эмоций, выкидывая номер за номером, ошеломляя окружающих очередной причудой. Счастье било из него разноцветным фонтаном, и каждая капля прожигала насквозь. Да, конечно, всё это помешательство — обычная эйфория «брачного периода». Со временем страсть утихнет, и они наконец перестанут трахать друг друга глазами, неизменно создавая вокруг себя атмосферу неловкости и смущения. Но, учитывая Его личную ситуацию и досадную редкость встреч один на один, тот адский голод, что разъедает их внутренности, вряд ли скоро превратится в нормальный, здоровый аппетит. Они тянулись друг к другу, позабыв обо всем на свете. * Он страшно любил Его подразнить — всегда был известен как словесный хулиган, и зачастую хулиган довольно циничный. Мог зло подшутить, сказать колкость, разыграть не совсем удачно… Такой уж у него был характер. Не самый сахарный, да. Потом Он о многом жалел, ругал себя «маленьким язычком», хоть и не признался бы в этом ни близким, ни дальним, ни даже Ему. По большому счету, многие из его «закидонов» были всего лишь частью имиджа, необходимым дополнением к образу, и не сказать чтобы он получал от этого какое-то удовольствие. Но с Ним… Истинное наслаждение, чистый восторг! Застигнуть врасплох, смутить, достать до самых печенок. Кроме того, каждый раз это было маленькой сладкой местью: я покажу тебе, засранец, как сбивать с толку серьезных людей своими всегда готовыми к поцелую губами! Я тебе в эти губы сегодня так вставлю, что маму родную забудешь. О господи, только бы в планах ничего не изменилось! А то жди потом подходящего случая ещё две недели. *** Он сидит за столиком у окна. Что-то пьет и поглядывает на свой телефон — ждет звонка. Не дождешься, дружочек! Звук СМС заставляет Его скривиться — ну кто там ещё? «Я прижал тебя к стенке, расстегнул ширинку, засунул руку и погладил член. Ну как, нравится?» Именно так — коротко и грубо. Властно. Он знает все Его тайны, и знает, как и чем его завести… Силуэт и тем более лицо видны нечетко — блики на оконном стекле размывают сладостную картину. Но Ему и смотреть не надо, чтобы удостовериться: брови удивленно взметнулись, дрогнули и приоткрылись губы, и по острым скулам потекло алое пламя… Нервно повернул голову к двери… Посмотрел в окно… Не вертись! Всё равно ты меня не увидишь! «Я всё ещё тебя полирую. Люблю трогать твой член. Ух ты, он уже почти готов. Смотри-ка, ты растешь прямо на глазах. Ещё немного, по всей длине… Ну, довольно детских нежностей. Хватаю сильнее, сжимаю. Кончишь в мой кулак? Любишь кончать в мой кулак? Трусы чертовски мешают, может быть, снимешь их? Черт, какой потрясающий член». Он ерзает на стуле и затравленно озирается, прижимая телефон к груди — прячет «горячий» текст от постороннего глаза. Он готов заложить душу, что у него стоит — слишком испуганный взгляд бросил он на свою ширинку. Кстати, у него самого тоже уже не всё… так гладко, как минуту назад. «Представляю, что у тебя там… Может быть, мне поиграть твоими бубенчиками? Они сейчас наверняка просто каменные. Да, точно — каменные. Ух ты — твердые, горячие… Обожаю твои яйца». Он резким жестом подзывает официанта. Ещё чашечку кофе? Всё ясно — подняться и уйти сейчас невозможно. Тихая вибрация в ладони. Это ответ? Неужели такой же развратный? Посмотрим-посмотрим… «Ну ты и козел! Ты мне за это ответишь! Ходить завтра точно не сможешь. Где ты прячешься, извращенец?!» Он улыбается и идет в сторону кафе… *** Сегодня Ему не до «грязных разговорчиков». Сегодня у группы законный выходной, и они наконец-то смогут провести этот день вместе, как и планировали. Кроме того, вот уже больше недели Он не обнимал его, не целовал, не ласкал… Невероятно! Когда-нибудь, черт подери, всё это кончится для него инфарктом. Он ловко запрыгнул в машину, всколыхнув теплый воздух салона и мгновенно пропитав его своим сандаловым ароматом. — Привет. Не поворачивая головы и не отвечая, Он опустил тяжелую, будто гиря, ладонь на упругое бедро и жадно погладил, еле сдерживая стон долгожданного прикосновения. — Отлично, — хрипло засмеялся Он. — И чего ты добиваешься? — Ничего. Поехали. Машина плавно тронулась с места. Тонированные стекла надежно спрятали их в непроницаемом, уютном мирке салона. «Разложить бы его прямо сейчас на сидении и поиметь так, чтоб рычал и захлебывался». Да, Он прекрасно понимает, что одержим. Ладонь горит, впитав в себя тепло упакованной в джинсы кожи. — Ты мне нравишься в джинсах. — Он все-таки повернул голову: внутри всё тряслось, и пока он ещё не в силах совладать с бешеной волной возбуждения, прокатившейся от макушки до пят. — Очень. — Я и без них ничего, — прозвучал серьёзный ответ. — Куда едем? — Хочу есть. С утра голодный как зверь. — Ты всегда голодный как зверь. — Он рассмеялся. — Как зверь, питающийся травой. Зачем тебе это вегетарианское дерьмо? Сразу же вспомнилась брокколи и их первая, очень странная ночь… — Дерьмо? Считаешь? Он тоже вспомнил и вспыхнул как мальчишка. — Ну… Я не это имел в виду. Стало до чертиков хорошо. Господи, вот так бы ехать и ехать, любуясь нежным, почти детским румянцем. — Сейчас я докажу тебе, насколько вкусным может оказаться дерьмо, — улыбнулся Он широко и весело. — Мы едем в лучший вегетарианский ресторан. — От твоей улыбки можно помешаться. Ты уверен, что нам удастся сегодня не только поесть? — Уверен. Ещё как! — Где? — А у тебя уже нельзя? — Горло опасно сдавило — а вдруг… — Можно. — Он на секунду прижался. («Чертов ублюдок, я же сейчас выпущу руль и вцеплюсь в тебя!»)  — Я думал, ты не рискнешь. — Почему? — Он искренне удивился. — Я слышал, у тебя не всё спокойно… дома, — ответил Он неуверенно и поспешно добавил: — Извини. — Пустяки. Не бери в голову. Я всегда делаю то, что мне хочется, ты же знаешь. — Да… — В голосе промелькнули головокружительно покорные нотки, и от этого сердце облилось жаром. — Но когда-нибудь ты заговоришь по-другому, и мне придется это понять. И принять. «Господи, будь я проклят, но ему нравится мне подчиняться! Как бы часто я под него не ложился, он всё равно подо мной. И… доволен этим». Мощный горячий спазм пронзил промежность — жарко, как жарко! От одной только мысли, что этот вожделенный для многих красавец тает в  его руках, перехватывало дыхание. Неужели он способен сейчас хоть что-нибудь съесть? Стоп, что он сказал?! Когда-нибудь… что? Он сбавил скорость и посмотрел с обожанием и тоской: понятно, о чем идет речь… — Не порти мне аппетит. Нам обязательно говорить об этом сейчас? Он закрыл глаза и потянулся всем телом, приподнимаясь на сидении и слегка раздвигая ноги. Вздохнул. Соблазнял… Доводил до точки… «Мать твою, он на полном серьёзе считает, что я смогу без всего этого жить?!» — Перестань. Сядь нормально — я за рулем. И ты знаешь, какой из меня водитель. — Знаю — никакой. Не надо было выпендриваться. Я и без того в курсе, что у тебя есть эта крутая тачка. Он распахнул глаза и резко выпрямился — натянутый тонкой струной, решительный. — Ты понимаешь, что когда-нибудь и мне придется изменить свою жизнь? Жениться, к примеру. А вот это уже нокаут. Причем, очень жестокий. Он резко затормозил, задышал глубоко и шумно, едва сдерживая желание сжать длинную шею и сдавить со всей силы. Но Его лицо было таким по-настоящему несчастным, что это желание мгновенно пропало, уступив другому — желанию жадно, томительно долго ласкать… — Тогда всё и закончится. Для меня. — Всё — это что? — Всё — это всё. Жизнь, например. Поехали. — Он повернул ключ, заводя мотор. Оба долго молчали, досадуя на так неуместно, так не вовремя пробежавшую между ними кошку. Встретились, называется… Он нарушил молчание первым: — Я сказал глупость. — Ты сказал правду. Гребаную, сучью правду, и от этого мне хочется удавиться. Не знаю, как смогу пережить твой предполагаемый брак. — Я же как-то переживаю твой. Опять за своё! Снова по тому же адскому кругу. — Ты хочешь поссориться? Вот именно теперь ты хочешь поссориться, да? — Нет. Я просто устал. От одиночества. Лучше бы нож в сердце воткнул! Мало он об этом думает, что ли? — Ты не один. Я всегда с тобой, понимаешь? Всегда. Его мутило от этого мелодраматичного разговора, от избитых, киношных фраз и излияний. — Осчастливил… Иногда можешь и отваливать, я не против свободы. — Он тоже тяготился происходящим и пытался шуткой остудить не к месту возникший накал. В душе происходило что-то необъяснимое: то ли отчаяние, то ли надежда. Он и сам не способен был разобраться. Но в любом случае это горячо и больно сдавило грудь и искало выхода. — Я люблю тебя. — Он редко говорил о любви, стеснялся признаний, но сейчас иначе не мог, сейчас — самое время. — Очень люблю. И только попробуй сказать какую-нибудь гадость — задушу! — Я тоже тебя люблю. Очень. На твой вкус это не слишком гадко? И улыбнулся. И спрессованная душа облегченно разжалась. — В самый раз. * Он тщательно вытер губы салфеткой. — Божественно. — А я что говорил?! Вот тебе и «трава». — Он был так доволен, как будто сам лично приготовил все эти вкусности и накормил дорогого гостя. — Всем расскажу, каким замечательным может быть вегетарианский обед. — И все сразу поймут, с кем ты обедал… И тут же возненавидел себя за эту невольную трусость, это завуалированное предупреждение: не заходить за черту — опасно. — Хорошо, не буду. Взгляд быстрый, встревоженный — понял. Но, слава богу, кажется, не обиделся. — Мне всё равно, — торопливо продолжил Он. — Абсолютно. Рассказывай. Ему и в самом деле было всё равно, но, как видно, не всё равно было его чересчур бдительному подсознанию: вырвались же эти жалкие, малодушные слова, теперь не воротишь. — Я и сам каждому расскажу, как кормил тебя «вегетарианским дерьмом», и как ты стонал от удовольствия, — продолжал Он сглаживать допущенную неловкость. — Стонал? — Он хитро прищурился и улыбнулся. — Так и скажешь — «стонал»? — Я скажу «урчал». — К глазам подкатил пламенный жар, и всё вокруг поплыло в мареве чистого вожделения: этот сексуальный мерзавец провоцировал его на каждом шагу! Он мгновенно охрип и покрылся испариной. — Стонешь ты подо мной. Оба замолчали, застыли, не отрывая друг от друга взгляда. Обед — это, конечно, прекрасно, но слишком давно они не были вместе. — Домой? — тихо спросил Он. — И побыстрее. * Весь день Он мечтал почувствовать Его внутри себя, грезил этим вплоть до ощущения фантомного заполнения, но, судя по всему, это было уже невозможно: слишком напористо, слишком страстно, слишком глубоко он брал его только что. Зацеловывал плечи и спину, нарочно оставляя отметины: не дай бог, не дай бог, не дай бог чей-то подлый взор проникнет сюда! Пусть знает вор, что у этого прекрасного тела уже есть законный владелец. Ревность сжигала его день и ночь. Жестко, на грани грубости гладил напрягшийся член, подушечками пальцев снимая с головки каплю за каплей и слизывая солоноватый сок. Его сок… Ставил на колени, вводил дозатором гель и долго растягивал сразу тремя пальцами, доводя себя самого до конвульсивной дрожи — так невыносимо сильно хотел. Но пытка была бесконечно сладкой, и он терпеливо откладывал главный момент. Пылко и очень умело массировал простату, упиваясь мгновенной отдачей: внутри Него всё пульсировало и сокращалось, он исступленно мастурбировал, прогибаясь в пояснице и, зарываясь лицом в подушку, топил приглушенные, рыкающие вскрики в её белизне и мягкости. Трахал долго и остервенело: вогнать, вогнать, вогнать свой истомленный ожиданием член в самую глубину, расширить, заполнить собой, чтобы каждую секунду Он помнил, кому принадлежит, и кому будет принадлежать всегда. Сейчас Он лежал на животе, обняв руками подушку и раскинув в стороны ноги. Его ягодицы влажно лоснились — кончая, Он яростно мял их скользкими от лубриканта ладонями. Он осторожно прикоснулся пальцами к мокрому входу, нежно погладил и услышал тихий, жалобный стон. Господи, какого дьявола я только что вытворял?! С ума я, что ли, сошел?! — Больно? — Нормально. Чувствую себя по-настоящему затраханным. — В голосе слышалась улыбка. — Сегодня ты брал меня на таран. — Прости, я не понимаю, что со мной… На самом деле Он хорошо понимал. Знал, что это отчаяние, безысходность и совершенно немыслимая любовь. — Пустяки. Мне было хорошо. Очень. Даже слишком. Сдвинув ноги и плотнее обхватив подушку, Он слегка передернул плечами. — Замерз? — Он прижался к спине и прошептал в трогательно взлохмаченный затылок, едва сдерживая порыв покрыть поцелуями облачные колечки: — Я никуда не уйду… — Что? — Измученное, но так и не насытившее его тело завозилось под ним, пытаясь перевернуться, но было вжато в постель ещё сильнее и мгновенно сдалось. — Что? — Никуда не уйду. Останусь с тобой… этой ночью. Ласково потерся о влажную кожу всё ещё голодным пахом и слегка отстранился, предоставляя своему обожаемому пленнику свободу передвижения. Глаза обожгло слезами — таким восторгом, такой благодарностью светилось обращенное к нему лицо. И из-за чего?! Из-за ничтожной малости, можно сказать, подачки. Господи, что же делать?! Проклятая жизнь… — Серьёзно? Останешься? Чёрт… В таком случае, я тебе отомщу. — Я готов. Более чем… Но не отомстил. Не смог. Слишком был утомлён безумным натиском. Его хватило только на объятия и поцелуи, но разве это не поистине царский подарок влюбленному по уши? Это, и то, что наполовину бессонную ночь Он провёл, прижимая к себе любимого. Конечно, подарок. А то, что завтра, и послезавтра, и целую вечность Он будет ждать, мучиться и гореть от неутолимого желания, станет для него вполне заслуженным наказанием. Вот только за что? Утром он отдался Ему, едва не плача от острого наслаждения, и во время оргазма отчаянно матерился. *** Над этой сумкой ржала добрая половина их группы, особенно мужская её часть. — Нет, ну если бы ещё клубника… Это понятно. Каждому любителю «клубнички»… Но яблоки?! Что за зеленый компот? — Отъебитесь, — весело отмахивался Он, млея от счастья — он-то знал, что точно такой же «компот» лежит на верхней полке гардероба одного потрясающего мужчины. Лежит и ждет своего часа. Они покупали эти забавные сумки вместе, после той самой ночи. Ему и самому невдомек, что за бзик на него напал, но, остановив машину у входа в крупный торговый центр, он цапнул Его за руку и потянул за собой. — Пойдем. — Куда? — В глазах метались жизнерадостные, по горло сытые черти: утро выдалось на редкость горячим… — Купим чего-нибудь. — Ты рехнулся? — А что в этом такого? — Он наигранно возмутился. — Ты боишься? Стыдишься своего опухшего после бессонной ночи и яростного секса любовника? Или тебя смущает моя походка? — Наклонившись, он жарко выдохнул: — Да, у меня жутко болит задница. Жутко! Уверен, что у тебя самого проблем не меньше. Он весело прыснул. — Не меньше. И я ничего не боюсь — сколько раз мы вместе с тобой совершали долгие и утомительные шопинги. — Утомительные? Я должен сейчас обидеться? — По возможности — нет, — улыбнулся Он. — Я же не виноват, что ненавижу магазины, а ты их обожаешь. Щёголь! Что на этот раз? Очередной шейный платок? Шарфик? — Не знаю. Посмотрим… И среди пестроты и изобилия Он высмотрел именно эти сумки. И вцепился в них намертво. Довольно улыбался и радостно вертел в руках вызывающе яркие аксессуары: — Ну чем не обручальные? — Ты точно сошел с ума. Увидев этот… яблочный пирог у нас обоих, каждый догадается… — И пусть! Может быть, именно этого я и хочу. — Что с тобой происходит? — Ты ещё спрашиваешь? Я потерял голову. Окончательно. И меня очень обрадует, если однажды ты появишься с этим… пирогом. — Уверен? — Да. Правда — обрадует. * Только вот Она этому не обрадовалась. Увидев сумку в Его руках, Она впервые открыто, без утайки показала всё, что росло в её встревоженной подозрениями душе: налетела, едва не сбив с ног, и с перекошенным от гнева лицом рванула на себя сумку. Кто бы мог подумать, что в женщине такого невыразительного телосложения притаилась воительница Диана. …Он стоял у павильона, и, чертыхаясь, рылся в своей яблочной авоське. День близился к вечеру, а работы ещё предстояло предостаточно, до самой темноты. Он очень устал и проголодался, пообедать времени не было, и даже предусмотрительно захваченный утром контейнер, где без дела болтались два сэндвича с сыром и салатом-латуком, так и остался нетронутым. И коробочка с соком. И апельсин. Он искал именно апельсин, закатившийся в самый угол, и психовал от голода и неудобства позы: зажатый подмышкой контейнер мешал движениям, равно как и коробочка с соком. Она дернула сумку с такой силой, что он пошатнулся. Дернула раз, другой, и наконец завладев ею, перевернула, темпераментно вытряхнув наземь малочисленное содержимое: ключи, наушники, влажные салфетки, футляр с солнечными очками… Апельсин весело покатился по мостовой. — Какого черта? — процедила Она сквозь зубы, а потом сорвалась на такой оглушительный крик, что Он невольно зажал ладонями уши, выпустив из подмышки и сок, и контейнер с бесполезными бутербродами. — Что ты ищешь в сумке моего мужа? Презервативы? Где этот ублюдок их прячет?! Тебе не с кем потрахаться и ты решил воспользоваться чужим?! Ты всегда пользуешься чужим?! — Замолчи. — Он бросил взгляд на сумку. — Это не чужое. Это моё. На них смотрели во все глаза: сцена была безобразной. — Замолчи, — повторил он. — Пожалуйста. — И не подумаю! Сначала мой муж, потом его сумка. А если я стащу сейчас с тебя штаны, что я увижу там? Его трусы?! И ты тоже скажешь — моё?! Он развернулся и зашагал прочь. Она ещё что-то кричала, а потом, кинув сумку на заднее сидение, села в машину и рванулась с места, зло взвизгнув покрышками… Через два часа Он позвонил, запинаясь на каждом слове. — Послушай… Я объяснил Ей, что это была твоя сумка, рассказал, что мы вместе их покупали… Она сожалеет… Ему было так тошно, что жить не хотелось. А слова эти, этот срывающийся, испуганный голос безжалостно добивали его, уже почти лежащего, почти сдавшегося. — Рассказал? А что ещё ты ей рассказал? Он понимал, что жесток и несправедлив, понимал, как волнуется и переживает сейчас человек, которого любил очень сильно — так, как никого и никогда не любил. Но было слишком тошно… И ещё он чертовски устал. Впервые он подумал о своей любви как о ловушке, из которой ему не выбраться никогда, в которой он так и умрет: в полном одиночестве, голодный и всеми забытый. — Не надо так, прошу тебя. Всё будет хорошо. Вот увидишь. Он усмехнулся. — Всё? Что хорошего может быть? Что хорошего может быть у нас с тобой? И, знаешь, мне кажется, что я уже ничего не хочу.