Ну вот и расстались...

Первая настоящая размолвка… Бывало, они и раньше друг на друга дулись, бывало, достаточно бурно спорили, психовали, орали, даже посылали — грубо и достаточно далеко. Но всё это касалось работы и в их непростые отношения вписывалось вполне органично. На этот раз… И вроде бы лично никто никем не обижен: просто обстоятельства, просто так глупо сложились. А рана оказалась на удивление глубокой и очень болезненной. То, что за этим последовало, не выглядело, как крупная ссора или, не дай бог, разрыв, во всяком случае, со стороны: они продолжали общаться, часто виделись на работе, перебрасывались словами и даже шутками. Но слова были пустыми, а шутки зачастую имели ощутимый привкус желчи. Для коллег в их отношениях мало что изменилось — только очень внимательный глаз и очень чуткое ухо при желании смогли бы увидеть или уловить нечто необъяснимо тревожное, горькое, насыщающее атмосферу, когда они оказывались поблизости друг от друга. Но окружающим было не до того: работа кипела и требовала полной отдачи. Шокирующий инцидент с сумкой для многих остался в прошлом, затерявшись в быстротечности дней, да и времени с тех пор минуло более чем достаточно — скоро два месяца. И ни разу они не остались наедине… Даже чашки кофе не выпили с глазу на глаз. Оба невыносимо страдали, но один никак не мог забыть, а другой — не хотел понять. * В Его памяти то и дело всплывало неузнаваемо изменившееся, покрасневшее от надсадного, злобного крика лицо — лицо женщины, в чьем доме он часто бывал, чьи дети встречали его радостными, восторженными воплями… Он даже не мог на неё обидеться — настолько она была справедлива и в своей ярости и даже в своей безобразной истерике. Из рук стремительно уплывало то, ради чего она так старалась, на что потратила достаточно много достаточно трудных лет своей жизни, и, конечно же, меньше всего ей представлялась опасность ПОДОБНОГО РОДА, если она вообще когда-либо чего-нибудь опасалась: брак её был на редкость стабилен и по праву мог называться счастливым. Отчаяние накрывало, и чувство вины настойчиво грызло сердце. Он видел себя гнусным, вероломным предателем, вором: втерся в доверие и украл. Но разве мог он подумать, что на него обрушится ТАКАЯ ЛЮБОВЬ?! Разве сам он не мучился от безысходности?! Украденное всегда отдает горечью и травит — незаметно, но наверняка… Настойчивые мысли, что сейчас самое время остановиться, вернуться к прежней, нормальной жизни, разъедали мозг, и тот отзывался на каждую из них мучительной, изматывающей бессонницей. Ночные бдения довели до нервного истощения: Он терял работоспособность, порой подолгу не мог сконцентрироваться, совершая промах за промахом, вызывая у руководства и коллег недоумение, а порой и открытое раздражение. И никак не получалось взять себя в руки. А ещё он страшно скучал… * Он не принял его правоты, считая реакцию на произошедшее не в меру чувствительной. Всё легко можно было превратить в обыкновенный прикол, шутку, и ему, дипломатичному, находчивому, очень умному человеку даже особых усилий на это не требовалось. Растерялся? Да когда Он терялся?! Если только рядом с ним, и то не всегда… Жену тоже можно понять. Напряжена до звона, следит за каждым взглядом, за каждым жестом, выискивая признаки ожидающей её катастрофы. Но при этом нашла в себе силы и извинилась лично, позвонив, похихикав над глупой ошибкой и сказав, что в тот день была слишком утомлена и потому психовала по поводу и без повода, срываясь даже на ни в чем не повинных детей. Но Он продолжал упиваться своей обидой, своими мелочными переживаниями, ни разу не удосужившись подумать, насколько хреново другу… любовнику… любимому… Да и любимому ли… Ему-то не приходится день за днем смотреть в настороженные глаза, не приходится отвечать на требовательные ночные ласки, доказывая тем самым, что всё хорошо, что повода для ревности нет, не было и не будет. И думать при этом, как невозможно соскучился по страстным, медовым прикосновениям губ, желаннее которых нет на земле, как хочется затерзать эти мягкие губы, высосав до капли дьявольский мед, чтобы никому, никому не досталось. Проклятье. Слава богу, жена ни разу не задала ни одного вопроса. Видимо, не могла до конца поверить, что такое возможно. А может быть, просто боялась услышать правдивый ответ. Врать её муж никогда не любил. Неужели Он не может понять, каково ЭТО ВСЁ?! Каждый день — на выживание. И каждую ночь… Носится со своими обидами! Нет чтобы подумать. И позвонить. А вдруг… вдруг для него это ПОВОД?! ТОТ САМЫЙ, ИЗВЕЧНЫЙ?! А что! Надоела двусмысленность, захотелось определенности и простоты. Жизнь идет, и каждый законченный день добавляет вопросов, от которых разрывается грудь. Одним махом разметать всё в мелкое крошево и вздохнуть с облегчением. Да нет… По нему не скажешь. Исхудал, подурнел. Черт упрямый! Только бы не сорвался. Как тогда… Каждый раз при воспоминании о той эмоциональной встряске его кидает в дрожь, и он вгрызается зубами в кулак, подавляя распирающий горло стон. Ему кажется, что с тех пор ревность не оставила его ни на минуту. *** Всё начиналось с хорошего. С замечательного и чудесного: с дня рождения, который Он задумал отпраздновать с широтой и размахом. Его тогда не покидала надежда, что все эти старания — ради него. Он верил и не верил, боялся поверить, и сердце заходилось от счастья. От предвкушения чего-то огромного, можно даже сказать, великого, что подобно грозовой туче, полной громовых раскатов и ослепительных вспышек, надвигается, пронзая грудь восторгом и ужасом, и что изменит их жизнь навсегда. Было решено всей дружной командой, прихватив с собой Его родителей и парочку очень близких родственников, отправиться на один прекраснейший, живописнейший остров, в маленький городок, любимый им с раннего детства. В работе нежданно-негаданно образовалась небольшая передышка, известию о которой, устав до чертиков, обрадовались все без исключения. В то время они были только друзьями, но взгляды друг на друга бросали далеко не дружеские. А что до Него, так он давно уже откровенно и бесстыдно Им грезил, до жути пугаясь этих неправильных грез, но почти каждую ночь упиваясь ими до самозабвения. Лежал рядом со спящей женой и до жаркой волны отчетливо видел, как прижимает к себе ослабевшее от желания (господи, да он за сотню миль чувствовал это желание, мгновенно реагируя каменной тяжестью внизу живота, ставшей уже привычной) тело, как шарит по нему обезумевшими руками, как дрожит, расстегивая маленькие прозрачные пуговицы… Каждую ночь он сгорал в этом инквизиторском пламени, брошенный своим смертным грехом в самое пекло огня. Эту поездку он ждал с нетерпением, уже не сомневаясь, что именно там, на потрясающей красоты острове, они сделают первый шаг, скажут друг другу ТО САМОЕ слово. И плевать, что рядом будет Она. Как-нибудь… Возбуждение достигло предела. Но именно Она разрушала всё. Легко, без усилий и тайных умыслов, как разыгравшаяся озорная волна одним-единственным мощным накатом стирает с песка рисунок чьей-то прекрасной мечты. — Тебе не кажется, что это хорошая возможность побыть с детьми? Не так часто им выпадает шанс пообщаться с папочкой, поиграть с ним, а уж тем более — куда-то поехать вместе. Отдых на берегу моря с семьей — разве не этого ты хотел? Дети будут счастливы, да и я соскучилась. Кроме того, день Его рождения уже прошел. Не думаю, что он будет на нас в обиде, ведь мы так мило его поздравили. — Да, конечно… — Он едва не задохнулся от неожиданности, не сразу поняв, что от него хотят. — Но… Но дело в том, что праздник планировался с учетом моего графика, моих проблем. — У тебя есть проблемы? —  Она пожала плечами. — Какие? Не понимаю. И вообще, надо учитывать не только твои проблемы, о которых, кстати, я почему-то не знаю, но и проблемы твоей семьи. Ты не находишь? Когда у Него появятся дети, он это поймет. В то время она была далека от подозрений, даже предположить не могла, кем и насколько сильно увлечен её муж, но тем не менее условия поставила твердые: или день рождения с Ним, или отдых с ней и детьми. — Я в любом случае отвезу малышей к морю. А ты решай, что для тебя важнее. И разве был у него хоть какой-нибудь выбор? И разве в Её словах не было истины? Что с Ним тогда творилось, боже! Во-первых, ошеломив и родителей, и родственников, и коллег, он всё отменил: никаких праздников, никаких ресторанов. Во-вторых, уехал на остров один, и едва ли не на следующий день появился с девицей, не расставаясь с ней больше ни на минуту. Слухи долетели мгновенно — как все плохие. Кто-то даже умудрился сфотографировать их в довольно-таки интимной обстановке: ранний завтрак с видом на море*. Сплошная идиллия. Сплошное море… Руководство Компании было в ужасе: ведущий специалист, умница, перспективный, талантливый и вдруг докатился до службы сопровождения! Что за эпатаж?! Праздник отменил, не объяснив причины и даже не потрудившись оправдаться перед друзьями и близкими, уехал, не попрощавшись, а теперь ещё вот это… Да что с ним такое?! Он чуть не рехнулся, узнав о дурацкой выходке. Света белого не взвидел от ревности! А ведь сразу понял, ЧТО послужило причиной… И до сих пор, хоть убей, уверен, что те провокационные фото сделаны по Его просьбе. Сколько раз потом Он над этим смеялся, смущаясь и уверяя, что это совершеннейшая случайность, а сам невольно краснел от радости, что выстрел был метким, достиг цели и ранил неслабо. Мальчишка! Ну, а когда Он вернулся домой, прихватив эту девицу с собой… Потрясенному и доведенному до точки кипения Другу пришлось прилагать немыслимые усилия, применяя всё свое мудрое красноречие в попытке убедить непонятно кем и за какое место укушенного идиота не появляться с нею публично. Такой трудной задачи перед Другом давно не стояло. Он уперся, как бык: а что в этом такого? Чем она хуже других? Прекрасная девушка, неглупая, образованная и, между прочим, подающая большие надежды модель. Неужели для того, чтобы не поползли грязные слухи, обязательно появиться на людях с какой-нибудь безвкусно одетой клушкой?! — Ты и в самом деле такой дефективный?! — орал на него Друг, исчерпав все аргументы. — Вылетишь к чертовой матери из Компании, тогда поймешь, что в этом ТАКОГО! И никто даже не взглянет на твой долгосрочный контракт! Друг позвонил Ему, как последней инстанции. — Вы поссорились? — допытывался он. — Почему Он дурит? Так вызывающе и так… отчаянно? — При чем тут я? — лепетал Он в ответ, всеми силами удерживая выпрыгивающее из груди сердце. — Я отдыхаю с семьей. — Знаю. Позвони ему. Пожалуйста. Тебя он послушает. Ну как объяснить чуткому, прекрасному человеку, что звонок этот в его же собственных глазах будет выглядеть как самая беспощадная, самая пошлая ревность?! Его и так уже разрывает на части. — С какой стати? — Разве вы не друзья? — помолчав, холодно удивлялся Друг. — Друзья. Но Его личная жизнь меня не касается. — То есть ты хочешь сказать — пусть дурит. Пусть губит себя и свою репутацию. Что ж… В таком случае, извини, что побеспокоил. Мне очень жаль. Он тогда готов был завыть на весь чертов пляж! Лежал, уткнувшись носом в какой-то журнал, а видел только Его. И умирал от беспокойства и ревности, кляня всё на свете. Впервые тогда он подумал, что им друг друга не избежать. Нет, никак. Невозможно. Что однажды, и очень-очень скоро, их истомившиеся сердца и наполненные жаром тела за них всё решат. Что всё и так уже решено… А потом Он запил. Закрылся в доме родителей и пил депрессивно, по-черному. Друг снова позвонил и бесстрастно поставил в известность. От холодной вынужденной вежливости Его замутило. И от сжимающего сердце страха. Какого дьявола он столько времени медлил?! Мало ли что может удумать этот свихнувшийся сумасброд?! Он подхватился, собираясь кое-как и так же кое-как отвечая на недоуменные расспросы жены. — Мне надо… Срочно… Работа… Я позвоню… То, что вся эта канитель происходит из-за его невзрачной персоны, было сомнительно. Да кто в такое поверит? Длинноногий роскошный красавец, ранивший не одно женское (и, возможно, не только женское) сердце, дышащий молодой, неистовой силой и жарким сексом, и Он, отец двоих малолетних детей с весьма красноречивой проседью. Ну посматривает лучший друг с интересом… Ну кидает в жар от каждого быстрого взгляда… Кто знает, может быть взбесившиеся гормоны зло над ним подшутили. Или лукавый бес вцепился в ребро своими похотливыми сахарными клыками. Но почему же Он не отвечает на звонки? И почему сбрасывает вызов за вызовом? В самолете Его штормило от нетерпения. Он задыхался, поминутно глотая ледяной чай и не отрываясь от иллюминатора. К концу полета облака казались ему живыми. — Какое счастье, что ты приехал! — воскликнула постаревшая, но все ещё очень красивая женщина с пронзительно голубыми глазами. — Мы с ума уже сходим. Папа расстроен. Я очень боюсь за его здоровье. Хотя, какого черта? Он здоров как бык! Вот я уже неделю не сплю. Сначала эта красотка… Умереть можно от стыда! Потом это. С самого утра пьет. Пятый день! Не ест, еле ноги волочит. А страшный — ужас! И это мой милый мальчик?! Что с ним? На работе всё гладко. Личная жизнь… Конечно, с тех пор, как они расстались… ну, ты знаешь, о ком я… он один. К сожалению. Но я ни разу не видела его грустным или подавленным. Напротив, он доволен и счастлив. Особенно в последнее время. И вдруг… Эта странная выходка с днем рождения… Ты что-нибудь понимаешь? Лично мы так и не поняли, что случилось. Я в растерянности. Дорогой, вы друзья. Он говорит о тебе с такой нежностью и любовью. Она тараторила без умолку, всплескивала руками и носилась по комнате, поражая невиданной для её возраста прытью. Он терпеливо слушал, переминался с ноги на ногу, то и дело поглядывая на дверь. — Где он? — наконец-то решился он прервать нескончаемый поток излияний. — Кажется, спит. — Не сплю. Оба вздрогнули и, как по команде, развернулись на звуки голоса — хриплого, незнакомого. На пороге маячил кошмарный образ: нечесаный, заросший щетиной, тощий. И до спазмов в горле любимый… Любимый, гори всё огнем! Сколько можно зарываться в песок своей упрямой башкой?! — Боже мой, как дикобраз, — простонала женщина. — Дорогой, заставь его хотя бы побриться. И поесть. — Ты отдохнул? — На него Он даже не взглянул. — Не до конца. Сегодня лечу назад, за… за детьми, и через два дня буду дома. С тобой. Вторую неделю чудишь… — Не твоё дело, — огрызнулся Он. — Мам, кофе горячий? С этой минуты Он не выпил ни капли, и на следующий день появился в Компании — болезненно худой, вкусно пахнущий и очень красивый. *** …Только бы не сорвался! Но на этот раз Он и не думал срываться. К нему вдруг вернулась былая собранность. Словно извиняясь за причиненное своей нервозностью беспокойство, он ринулся в работу, казалось, позабыв обо всем на свете. Всё у него получалось по высшему классу, и находиться рядом с ним вновь стало сплошным удовольствием. Не то, что последние два месяца: бессмысленный взгляд и отрешенное, потустороннее молчание. Или, напротив, странное, взрывоподобное оживление, неловкое в своей неуместности и оттого весьма утомительное для окружающих. Злой, раздраженный, капризный. Не работа, а сплошное мучение! Он вновь стал душой Компании, её неизменной звездой, блистательной и всеми любимой. И только Его он сторонился. И вроде бы тут, рядом, что-то рассказывает, о чем-то спрашивает, смотрит, слушает, дружески хлопает по плечу… Но нет его, нет. Для всех есть, кроме Него. И неожиданно Он разозлился. Да так, что совсем перестал его замечать, плюнув на то, что такой демонстративный игнор слишком бросается в глаза. Так и вышло. Все недоуменно переглядывались, шептались, строили версии, искали причины ссоры. Ему было наплевать: думайте, что вам заблагорассудится, но я видеть не хочу этого заносчивого павлина! И здороваться с ним не хочу. Тем более, за руку. За его отвратительно горячую, сильную руку, которая так может сжать… пальцы, что того и гляди оторвет. Обиднее всего, что Он был уже на грани, что давно сгорал от желания хотя бы дотронуться, да просто обнять, полной грудью вдохнув родное тепло. И грань эта истончилась до легкой дымки… Он истосковался по гладкой коже, по соскам, наполненным чистой негой, по терпкому аромату подмышек, куда невыносимо хотелось нырнуть. И дело не в сексе, хотя, конечно, с ума по нему он сходил день и ночь. Дело в том, что Он жить без него не может. И именно сейчас, когда Он готов был прогнуться, вымаливая прощения неизвестно за что, этот засранец, вчера ещё подыхающий от тоски, расцвел вдруг пышно и ярко. Приезжал на работу без опозданий, минута в минуту — веселый, нарядный, благоухающий. Только смокинга не хватало. И гребаной бабочки на гребаной шее. Как к такому подойдешь? И что скажешь? Люблю тебя, сукин сын? А он в ответ: ну и люби себе на здоровье. А я вот жениться надумал. Поздравь. Страх и бешенство копились, беспощадно жгли и искали выход: Он до того дошел, что даже дома, за ужином, отпускал в Его адрес весьма нелестные реплики. — Чего это ты? — удивлялась жена. Он ясно видел радость в её глазах и от этого свирепел ещё больше. И как последняя капля — проклятый корпоратив с мужьями и женами. Еще бы бабушек-дедушек пригласили. И без того тошно. А не пойти невозможно, таков порядок: помирай, но ползи. И конечно же распрекрасный павлин притащился в сногсшибательном смокинге, вцепившемся в лакомое тело черно-белыми щупальцами и облепившем его, как вторая кожа. И бабочку нацепил, сволочь! Как же Ему было плохо! Хотелось посылать всех без разбора. Подальше. Лезут и лезут! С какими-то разговорами, с какими-то идиотскими просьбами. А он ни дьявола не понимает и понимать не хочет: тупо хлопает глазами, ежеминутно теряя нить разговора. Потому что этот павлин где-то неподалеку, и кто его знает, с кем он в данный момент любезничает, перед кем распускает свой изумрудно-сапфировый хвост… Слава богу, жена затерялась в нарядной толпе, радуясь нечастой возможности выбраться в свет. Иначе было бы и вовсе невмоготу. Долбанный телефон в кармане вибрирует! И так всё внутри трясется. «Если ты не прекратишь, я тебя ущипну за задницу. При всех, учти!» Господи, какой кипящей волной Его окатило! Ноги подкосились, задрожали, и мир куда-то поплыл, а вместе с ним уплывали буквы, так просто вернувшие его к жизни. Как же я люблю тебя, чертов ублюдок! Умру сейчас от любви, будь я проклят. «Пошел на хуй! Только посмей!» О чем меня спрашивает эта милая дама? Что нужно ей от бедного человека, чье сердце с грохотом мечется по всему телу, не зная, где ему притулиться и найти долгожданный покой?! Когда же закончится эта словесная экзекуция, и я наконец, найду Его и скажу всё, что так надо, так необходимо сказать?! Бал Сатаны, мать твою… Как я отыщу его в этой огромной толпе?! Господи, да я, как собака, возьму след, я… Что она говорит? А что я ей только что говорил?! О чем вообще идет речь?! Вот черт… Спину обдало пустынным жаром, спалило кожу, обуглило позвоночник. И в ягодицу впились два острых жала. Ущипнул, подлец! За задницу! Да ещё фак показал. Внутренности взорвало с дьявольской силой, и от ужаса Он на мгновение остолбенел: ему вдруг показалось, что прямо сейчас, на глазах у всей огромной толпы, на глазах у милой, но чересчур любознательной дамы он кончил, затопив спермой трусы. * С этой сладостью Он слился навеки, прилип, черт возьми, приклеился насмерть: целовал, целовал, не в силах остановиться. И снова член наливался мощью, как будто это не он несколько минут назад с жаркими стонами погружался в любимое тело, каждым нервным окончанием чувствуя волны, несущиеся по тесно сомкнувшимся вокруг него мышцам, и коротко вскрикивая от каждой волны; как будто не он кончил с глубинным выдохом, дрожа и извиваясь от мучительного удовольствия, вихрями пламени несущегося вдоль позвоночника; как будто не ему только что хотелось диким зверем реветь, шалея от собственной власти. Наконец Он оставил Его губы в покое, но напоследок проник в рот глубоко и страстно, алчно пробежался языком по кромке прохладного нёба, по зубам и деснам, по припухшей нежной коже, которую только что так безжалостно обсасывал и терзал. Дыхание восстанавливалось с трудом, а в сердце пылала такая нежность, что разрывалась грудь. Очень хотелось необыкновенных слов и признаний, проникновенного, тихого шепота, легких касаний, поглаживаний, ласк. Хотелось таинства и священнодействия… Но Он откинулся на подушку и, глядя в потолок, протянул: — Покурить бы… Полжизни за одну затяжку. Ему стало горько и стыдно. Рассиропился, мать твою. — Ненавижу тебя, — процедил он и отодвинулся на край постели, резко дернув на себя простынь и прикрывая свою наготу, свой багровеющий, ненасытный член, кажущийся сейчас анекдотично жалким и бесполезным. — Разрушил к дьяволу мою жизнь. Он взглянул непонимающе и тревожно, но сразу же всё увидел: и нежность, и боль, и тоску, и обиду. И собачью преданность. — Я не хотел. Правда. Придвинулся близко, прижался взъерошенной шевелюрой к скованной обидой груди, согревая разочарованное сердце темной мягкой волной. — Так уж вышло. Я и сам не знаю, что делать. Руки взметнулись, обхватив, притянув ещё ближе, сжав до легкого хруста; ладони замерли на острых лопатках, и сердце зашлось от любви и боли. Самое родное существо во Вселенной, самое дорогое. Он держал Его очень крепко, но тоска не покидала ни на минуту. И ощущение, что вцепился он так властно и так отчаянно НЕ В СВОЁ, и что вот-вот не по праву присвоенное сокровище выскользнет из его недостойных рук. Он зажмурился, тряхнул головой — прочь, прочь! Не могу думать об этом. Сердце болит. — Себя ненавижу ещё сильнее, — горестно прошептал Он, целуя волосы. — Адски. За то, что разрушил твою. * эту фотографию я выдумала)