Ну вот и расстались...

Отец говорил: «Какие бы ветры тебя ни сбивали, сумей устоять на ногах». Я это запомнил. Он был для меня всем, настоящий мужик и друг, и я, совсем ещё сопляк, несмышленыш, впитывал каждое его слово, будто чувствовал: всё это ненадолго. С ним было хорошо. Надежно. Да что там — чертовски здорово. Как ни с кем и никогда. Ну, разве что с тобой… Отца я боготворил, и как богу мог рассказать обо всем — без стыда и стеснения. Он слушал внимательно, никогда не высмеивал детские горести и с пониманием относился к стыдливым, хоть и обильным слезам. Наверное, будь он сегодня жив, я бы ему признался. Без страха, что отвернется презрительно и брезгливо. Тебя я люблю и тоже ничего не скрываю: открытая книга, открытая рана… Конечно же, ты — не он. Кишка тонка. Но, как и с ним, с тобой я искренен до последнего слова: всё осточертело, устал, напился, злюсь, болит поясница, крутит живот, свербит между ног (тебя, сволочь, хочу)… Ты знаешь обо мне так много. Хотя, почему — «знаешь»? Знал. Теперь ты ничего знать не хочешь, и на меня обрушились все ветра. Я устою — отец меня этому научил. Но, черт подери, как же меня качает! Тошнотворная, бешеная болтанка. Сокрушительный шторм. Моя взорванная физиономия стала уже притчей во языцех. Да не болен я, не болен! Какого дьявола? Всего-навсего сдох. Но разве я об этом не знал? Разве конец этой истории не был известен заранее? Знал. Был. И кого мне винить? Винить? Ну уж нет! Потрясение, опустошенность, тоска — все эти казни египетские не смеют коснуться тебя. Чертов придурок, я давно изучил каждую твою кривую улыбку, каждый твой раскосый прищур — тебе и без того несладко сейчас. А может быть, я просто себя утешаю? Но мне так необходимо утешиться! Верить, что ты помнишь… И хоть немного скучаешь. Рассказать бы тебе обо всём. Как прежде. Выложить как на духу. Не ради жалости, нет. Вот ещё! Да я убью тебя, если вдруг, не дай бог, решишь меня пожалеть! Просто… С тобой я мог быть таким, каков есть, не прятаться, не кривляться: да, жалок, убит горем и безутешен. Принимай. Но теперь это невозможно. Теперь всё — невозможно. И знаешь, это довольно хреново — когда некому выплакать душу до дна. Отца давно нет. Тебя тоже нет. Друг. Только он у меня и остался, только ему я смогу признаться, каким дерьмовым дерьмом стала жизнь без тебя. И до какой степени мне сейчас ничего не нужно. Всё. Всё. Пора приходить в себя. Да только вот не приходится что-то. Видно, ветры дуют по-разному. * Странно, но я не ревную. Совсем. В ревности всегда есть место надежде — ведь мы ревнуем своих. А ты — не мой. Уже не мой. И в это страшно поверить. А раньше, помнишь? Господи Иисусе, как я тебя ревновал! Помнишь, ты заболел? Температура зашкаливала: ты горел и метался. Тебе было настолько хреново, что пришлось вызывать неотложку. Всё бестолково суетились, испуганно метались по комнате, предлагали помощь, давали советы. Ты лежал — обессиленный и ко всему безучастный, и тихо стонал. Я чуть с ума тогда не сошел! Стоял возле тебя на коленях, прикладывал лед и мокрые полотенца, рыча и огрызаясь на каждого, кто пытался приблизиться. И так до приезда врачей. Я просто не мог, не мог позволить, чтобы хоть один из нашей насмерть перепуганной, растерянно переглядывающейся команды коснулся твоей беззащитной, интимно открытой кожи. Моё, и пошли все к собачьим чертям! * А помнишь ту сумасшедшую командировку? Хм… Сумасшедшую… Командировка-то как раз была вполне нормальной: рядовой, запланированный выезд группы. Работа на износ, жесткий график, усталые лица. Сумасшедшим был только я. Всех извел звонками, и тебя в первую очередь. Ты был очень занят, не всегда имел возможность ответить, хотя свой айфон частенько прятал в кармане, и он пел-заливался в самый неподходящий момент. Кто-то над этим ржал, кто-то злился, грозясь по возвращении совершить над моим телефоном смертную казнь — ведь не дождавшись ответа, я, сатанея от неизвестности, звонил всем подряд. Что на меня тогда нашло? До сих пор не могу понять. Да и к кому было тебя ревновать? Но в меня словно вселился бес подозрительности — как шизофреник в период сильного обострения я ревновал тебя даже к друзьям: они рядом, они могут смотреть на тебя, прикасаться. А я? А моё присутствие, мать твою, именно в этой командировке оказалось необязательным, можно, мать твою, и без меня обойтись. Да обходитесь, к черту вас всех. Только к нему не приближайтесь, и не смейте в его сторону даже дышать. Каким же я был идиотом! К вечеру ты так страшно устал, что едва мог говорить. Невнятно бубнил какую-то чушь, мечтал о кинематографическом чуде — самодвижущейся кровати. Мол, не ты прилагаешь усилия, кидая в неё онемевшее и словно избитое тело, а она сама поднимается навстречу тебе, принимает в свои объятия, укладывает, накрывает одеялом, баюкает, навевая сладкие сны. Я ворчал, что кое-кто совсем обнаглел, кровать ему волшебную подавай, сам он видите ли улечься не может, чертов аристократ, изнеженный сукин сын. И продолжал беситься. …Сейчас, когда всё изменилось резко и неожиданно, я позволяю себе усомниться — так ли беспочвенна была моя нелепая ревность. Не ошибся ли я… Это происходит чаще, чем мне бы хотелось. От подобных мыслей горячий ужас плавит душу и сердце, разрушает остатки и без того искаженного самоуважения, лишает веры. Нет, не буду об этом — слишком больно. Невыносимо. Кроме того, есть ли смысл? Было, не было — кто теперь разберёт… * …Ты, конечно же, прав: в нашей разъездной, суматошной жизни очень бы пригодилось чудо. Щёлкнул пальцами, и вот он — тот, без которого больше не можешь, без которого задыхаешься и тихо поскуливаешь в ладонь. Стоит рядом и через минуту-другую обнимет. Но однажды в моей жизни такое чудо случилось, не пришлось даже пальцами щелкать. Обрушилось неожиданно, закружило, я и опомниться не успел. …Только вот… Всё настойчивее я истязаю себя одним и тем же вопросом: не было ли это ошибкой? Ведь именно после того сладкого зимнего колдовства и появилась трещинка — почти незаметная, тонкая, как ресничка младенца. Но как же быстро она разрослась, превратившись в глухую, черную пропасть, пожравшую все надежды. …Я был очень далеко от тебя и скучал гибельно, тяжело. Мне предстояла потрясающе интересная и очень важная для карьеры работа — крупный, серьезный проект. Но, господи, каким же он был долгосрочным, этот чертов проект! День приезда пролетел незаметно — привычная суета не позволяла скучать. Оформление необходимых бумаг; номер в отеле, который страшно мне не понравился (что вообще могло мне тогда понравиться?); ознакомление с графиком предстоящей работы, кстати, графиком очень насыщенным… К вечеру я ног под собой не чуял, и, выпив стаканчик виски, вырубился, едва голова коснулась подушки. На второй день в заметенном снегами, холодном городе я уже едва не выл от тоски. С трудом входил в новый рабочий ритм, раздражался, сомневался в себе и своих способностях. Хотя никогда в них не сомневался. Не потяну, запорю, опозорюсь. Смешно. Просто очень хотелось домой. К тебе. Но постепенно втянулся — а куда было деваться? Предстоящие полгода надо было как-то прожить. Кроме того, работа и впрямь была потрясающе интересной, сложной, требующей полной отдачи. Всё получалось отменно — ты бы гордился мною по праву. Да и коллеги были довольны. Время побежало быстрее. Вскоре меня поселили в довольно милой квартирке, где я, слава богу, был предоставлен себе самому. В гостиничном улье это практически невозможно, а именно этого в конце рабочего дня мне недоставало больше всего: уединения и покоя. И возможности сказать тебе пару слов или написать несколько строчек. Я готовил еду, пил пиво, смотрел телевизор — одним словом, входил в образ свободного мужчины. И это было весьма недурно, если бы не порой сокрушительное желание увидеть тебя и покрепче прижать… Твой звонок почему-то меня ошарашил — слишком близким он показался. Как я уже сказал, мы не теряли связи: созванивались, писали друг другу. Но в этот раз я вдруг задрожал с головы до пят и обессиленно прислонился к стене. — Привет. — Привет… — Я закашлялся. — Черт! — Что с тобой? — Не знаю. Ноги не держат. От радости, видимо. — Ты обрадуешься ещё больше, когда узнаешь, где я. К идиотской дрожи прибавился жар — мои подмышки обильно наполнились влагой, вдоль позвоночника потекло щекотно и горячо. Но я мужественно сохранял спокойствие. — Ну и где ты? — спросил, по возможности избегая хрипа. — Ты простужен? — Нет. Всё в порядке. Где ты, черт бы тебя побрал?! — В порту. — То есть? В каком порту? — В воздушном. Не тупи! О, господи, прости. Прости, пожалуйста. Я так хочу к тебе, что… — Да заткнись ты, бога ради! Я же сейчас рехнусь! Ты в аэропорту?! Прилетел?! — Да. — Ко… мне? — Твои мозги вмерзли в черепную коробку? Даже не знаю, стоит ли брать такси. Меня колотило так, что, казалось, вибрируют пол и стена, по которой я то и дело соскальзывал вниз. — Но… — блеял я, — …ты же… у тебя очень важная встреча — сам позавчера говорил… — Плевать! Меня не остановил бы даже прием в королевском дворце. Я жутко соскучился, и мечтаю тебя обнять. — Идиот. Какой же ты идиот… — Я окончательно сполз на пол, но тут же вскочил и забегал по комнате: — Записывай адрес… Или — нет! Оставайся на месте, я за тобой приеду! Ты можешь не найти квартиру, заблудиться. Боже… Подожди меня… где-нибудь. — Ну конечно! — засмеялся ты. — Буду я тут торчать! Между прочим, я нагружен, как сноубордист, и не совсем здоров. И вообще — я уже еду. Говори, наконец, адрес своей берлоги. — О, боже… Едешь? Я убью тебя, чертово ты трепло. — Лучше затрахай. * Я оторвался от тебя с огромным трудом — ты поглощаешь. В тебе так тепло, что хочется утонуть. — Надеюсь, никто нам не помешает? — шепчешь ты в мою встрепанную макушку — тебя легче убить, чем отучить от привычки превращать мои волосы в гребаный ирокез! Стоит только сомкнуться нашим губам, как твои пальцы принимаются за любимую экзекуцию: ерошат, взлохмачивают, дергают прядки. От этой лихорадочной ласки я начинаю пылать — щеки, уши, шея покрываются чахоточной красотой. В итоге я выгляжу просто чудесно: возбужденный, бешеный ёж, разрумянившийся как стыдливая девственница. Но тебе нравится, и ты снова лезешь в мою одуревшую от любви башку и прилипаешь к губам. — Я сейчас кончу, — выстанываю я в твой изголодавшийся рот. — Спущу прямо в трусы. Блядь, как я тебя хочу! — Потерпи. — Ты, конечно же, издеваешься: прижимаешься пахом, трешься, а там… Твою мать, у тебя стоит… неимоверно! — Потерпи немного. Чуть-чуть… И отстраняешься — такой же красный и такой же дрожащий. — Между прочим, я отключил телефон. Друг пообещал не убить меня по возвращении. Благослови бог этого чудесного человека. — Да, да… — Я льну к твоей груди, даже не пытаясь осмыслить то, что ты говоришь. — Да… — Что — да? — смеёшься ты. — Ты услышал мои слова? — Отключил телефон… — тупо бормочу я, а потом потрясенно моргаю. — Как — отключил?! Тебя же будут искать. Это же настоящий скандал. Как же?.. — Какой, к черту, скандал? — беспечно отмахиваешься ты. — Недельку без меня как-нибудь обойдутся. — Недельку? — Я не могу поверить. — Недельку?! Семь дней?! — И ночей. Семь ночей, которые я выцарапал у жизни. И я с тебя не слезу, поверь, — воркуешь ты у самого уха — моего жарко пылающего, оттраханного твоими словами уха. Семь дней и семь ночей идеального счастья. Маленькая модель того, чего никогда не будет. Двое в заснеженном городе. Прощальный, очень щедрый подарок. …Ты кладешь меня на живот. Я подчиняюсь. Мне всё равно, что ты собираешься делать — можешь даже меня убить. Лишь бы почувствовать прикосновение. Ты протискиваешь под меня ладони, вжимая пальцы в живот, приподнимаешь, ставишь на колени. Нежно поглаживаешь поясницу и спину. А потом целуешь… туда. Моё тело содрогается от наслаждения. Я трепещу, вздыхаю и провожу языком по шершавому хлопку подушки — мне невыносимо хочется что-нибудь облизать в ответ на то, что сейчас делаешь ты. Делаешь со мной. С моим телом, принадлежащим только тебе. Ты шумно дышишь и влажно причмокиваешь — безумный сластолюбец, развратник, ни стыда ни совести… боже, боже… Господи! Я пошло и откровенно повожу задом — насаживаюсь на твой быстрый язык. Хочу твой язык внутри себя — глубоко… как можно глубже… — Ч-чёрт… Ты меня трахаешь. — М-м-м… — Ртом… Ты трахаешь меня ртом… трахаешь… ты меня трахаешь… Какого дьявола я всё это говорю?! Ёбаный комментатор! Но тебя это страшно заводит — ты дрожишь и стонешь. А я… Я обхватываю себя и мгновенно кончаю — рычу как раненый зверь, скольжу кулаком по своему извергающемуся, огромному члену с дьявольской скоростью, больно и сладко. Ты встаешь на колени и прижимаешься пахом к моим мокрым, зацелованным ягодицам. — Выебу тебя… сейчас… Ты проникаешь достаточно резко для того, чтобы это выглядело властным вторжением. Ты собственник. Я подчиняюсь. Я счастлив тебе подчиняться. И хотя я только что кончил, низ моего живота охвачен сумасшедшим, тянущим пламенем — я вскрикиваю и сжимаюсь. — Господи… — неузнаваемо выдыхаешь ты. — Господи… Как в тебе хорошо. Ты трахаешь меня долго и, я бы сказал, красиво: меняя угол проникновения, темп, глубину. Ты виртуозен и ловок: умудряешься вколачиваться в мой растянутый анус, и при этом дрочить мне довольно ритмично. Талантливый сукин сын. Обожаю тебя. Обожаю, когда ты имеешь меня вот так — яростно. Твоя сексуальная ярость становится огненной, ты вскрикиваешь всё чаще, а потом эти жалобные, негромкие вскрики сливаются в общий оглушительный вопль. Святой боже — у меня волосы встают дыбом, и разрывается грудь. Ты кончил, и я так сильно тебя люблю. Я переворачиваюсь на спину. Сделать это непросто: от пережитого катарсиса ты отяжелел и растекся по мне влажной, горячей махиной. Мой член вдавлен в тебя, и это невозможно терпеть — я начинаю ёрзать и дергаться под тобой. Хочу кончить, хочу до смерти. Ты берешь у меня в рот, и я начинаю сходить с ума. Корчусь в блаженных судорогах и понимаю, что в этот момент выгляжу отвратительно. Но мне плевать. Я широко раздвигаю ноги и снова отдаюсь твоему рту. Ты глотаешь моё семя, посасываешь головку — это уже хулиганство, — проводишь языком по затраханному анусу, вылизываешь ложбинку: в очередной раз доказываешь, что любишь. Любишь. Конечно, любишь. Но это не помешает тебе уйти… Почему я об этом подумал? И почему сказал эти слова: — Каждый своей дорогой, да? Ты немного испуган — так неожиданно и так не к месту они прозвучали. Прижимаешься тесно — врастаешь; обнимаешь крепко — сдавливаешь. — О чём ты? Но почему-то я уверен, что ты хорошо меня понимаешь. — Побудь со мной ещё немного. Пожалуйста. Ты заглядываешь в самую душу — пронзительно, остро, больно. И не отвечаешь… Это было прекрасное время. Сладкие заснеженные каникулы. * Но жизнь продолжалась. И не спрашивала, что ждут от неё маленькие человечки. Счастье складывало свои яркие крылья. * На одной из вечеринок Компании… К тому времени всё уже рушилось так заметно, что даже страусиная политика не срабатывала: прячь не прячь голову поглубже в песок, а оглянуться вокруг придется. Темные слухи, намеки, предположения — всё это сыпалось на меня мелкой колючей стружкой и ранило очень больно. Верить я не хотел. И знать ничего не хотел. Но виделись мы от случая к случаю, и целовались урывками. Ты был так безбожно красив, а я — так дьявольски измочален. Ты был звездно далек, деловит и погружен в свои грандиозные планы. А я… Я дико по тебе тосковал. …На одной из вечеринок Компании, где в очередной, тысячный, миллионный раз тебя не было рядом, я сорвался. Выпил лишнего и сорвался. Недостойно, конечно, но мне было так тяжело, и так без тебя плохо. Можно понять. Надеюсь, Друг меня всё-таки понял. Я обвинял тебя, обличал, я тебя почти ненавидел. Моё сердце наливалось яростью, сбивалось с ритма и сокращалось болезненно рвано, гоня по венам что-то столь ядовито-кислое, что горло и пищевод опаляло изжогой. — Ты уже слышал? — Я пьяно хватал Друга за лацкан безупречного пиджака. — Слышал?! Эта сволочь трахается со всеми подряд! Блядь, до чего мне всё надоело! Я не могу больше этого видеть. Хочу уехать. Туда — в холод, в метель. Господи, как было хорошо в том гребаном холоде, как понятно и просто. А здесь я нихера не понимаю! Ни-хе-ра! Где он сейчас?! Где?! И с кем?! Друг внимательно выслушал мой полубредовый, отчаянный монолог и сказал просто и мудро: — Оглянись. С кем пришел сюда ты? Я оглянулся. И увидел жену. Всё так. Всё так. Заслуженно и вполне объяснимо. По вине и плаха. И любовь не такое уж верное алиби. Я не рассчитал возможностей своей охреневшей задницы, пытаясь усидеть на двух стульях. Наверное, кому-то это по силам — только не мне. Отец бы сказал то же самое.