Ну вот и расстались...

Его голос дрожит. Такой богатый, роскошный голос, и так жалко дрожит… — Ты не можешь бросить проект. — Привет. — Привет. Не можешь! — Звучит как приказ. — Это немыслимо. — Рад, что у тебя появился повод мне позвонить. Почему — немыслимо? Форс-мажор указан в контракте, а это на данный момент он и есть. Во всяком случае, для меня. — Эм… Послушай… Я всё понимаю… Ты понимаешь? Боже… Бо-же! — …но столь крайние меры… Неужели это стоит того? — «Это, того…» Что — это, и чего — того? О чем ты вообще говоришь? И почему так напуган? Боишься, что новый партнер не будет смотреть на тебя так же преданно и влюбленно? Не волнуйся, ты и его очаруешь. — Но… — Кстати, поздравляю с чудесным событием. Это было… красиво. — Это было некрасиво. Я должен был… рассказать. Предупредить. — Пустяки. Но хорошо, что ты понимаешь. Значит, не всё потеряно. Для тебя. Он никак не может понять, что с его голосом. Столько раз он упивался его мелодичным бархатом, столько раз этот голос шептал его имя… И каждый оттенок был понятен, и каждая нотка была родной. А теперь… Механическое звучание чего-то волшебно-красивого и бесконечно далекого. Космическая недосягаемость. — Не делай этого. Пожалуйста. — Господи, да ты и в самом деле напуган. Мне тебя даже немножечко жаль. Но я УЖЕ это сделал. — Прошу. — На колени не встанешь? — Встану, если понадобится… — …ради высокой цели. Ради высокой цели ты и не на такое способен. Но не мни понапрасну штаны. Контракт расторгнут, неустойка уплачена, новый контракт подписан. Это конец, понимаешь? Я уезжаю на два долгих, прекрасных года. А понравится — останусь… — Навсегда? — Навсегда? Ну что ты! Столь грандиозные перемены в мои планы не входят. Поживем — увидим. — Черт… Глупо! — Глупо? Хм… — Всё-таки не сдержался! Снова и снова представляя их разговор, Он клялся себе, что не дрогнет; что ни словечком, ни буковкой не выдаст своей подкошенности, своего унизительного желания умолять. Клялся. Но слишком дрожало внутри, и слишком велики были боль и обида. — Нож в спину — это действительно глупо. Всегда не любил таких дешевых штампов в кино. — Прости. — Ты сейчас действительно просишь прощения или пытаешься уговорить вернуться в проект? — Без тебя проект потеряет практически всё. — Это без тебя он всё потеряет. А я… Мало ли нас таких. Одним больше, одним меньше. — Ты же знаешь, что это не так. — А если я не хочу ничего знать? А если… И вообще — я мог заболеть, умереть… — Но ты жив. — Кто сказал? Он отключился и утомленно закрыл глаза. Если сейчас раздастся звонок, он разобьет телефон и перегрызет себе вены… Но телефон молчал. Любовь и не думала уходить. Она как одуревший от безнаказанности маньяк пожирала каждый кусочек его изболевшегося, ослабевшего тела, каждый старчески дребезжащий нерв. Сопротивления ей не оказывали, и она пьяно и сыто рыгала, довольная редкой удачей. А когда-то была так нежна… В эти страшные дни и месяцы воспоминания одолевали Его, и каждое, как на зло, светлое, чистое, радостное. Почему-то особенно часто всплывала в памяти та бесшабашная вечеринка. Ух как они напились — все пятеро, даже Друг. Их несло бурным потоком виски и принесло к довольно опасному берегу: они заговорили о сексе, о своих предпочтениях и фантазиях. Идиотизм. Простой и понятный идиотизм. Всё тогда было понятно и просто. Весело, легко. Трепались обо всем подряд — без стыда и ограничений, а потом предсказуемо перешли на личности: принялись выяснять, что в ком кого привлекает особенно сильно. Ну, или могло бы привлечь… Разобрали друг друга на составляющие, и кое-что даже пытались пощупать. Ржали как табун молодых жеребцов. Он сказал, что самое сексуальное в Нем — милые, симпатичные родинки. Охуительно сексуальные. Каждую хочется расцеловать. Все согласно закивали, зацокали языками, защелкали пальцами. Оно и понятно! Он сказал, что ничего более сексуального, чем Его рот, в своей жизни не видел. И посмотрел долго и странно… Любовниками они ещё не были, и даже предположить не могли, что такое возможно, что когда-нибудь будут трахаться с жаркими стонами, забрасывая ноги друг другу на плечи и доходя до предела терпения. Время, когда черта не была ещё стерта, а барьеры ещё не разлетелись в мелкие щепки, Он любил вспоминать больше всего. И пусть теперь совершенно ясно, что любовь захватила его с первого взгляда, то сладкое время предчувствия и необъяснимой дрожи он хранил в своей памяти особенно бережно. На какой немыслимой высоте он тогда парил — сильный, счастливый, уверенный. Сейчас он не шел, а шаркал, не стоял, а топтался на месте — жалкий, потерянный, брошенный. И всё время хотелось спрятаться — сжаться в крошечный бугорок на одном из самых отдаленных клочков земли… Но Бог всё же его любил и послал на защиту очень ответственного Хранителя. Ангел заботливо оберегал от ошибок и бед, и отвлёкся только однажды (с Ангелом тоже может случиться конфуз), когда двое, забыв обо всем на свете, кинулись друг другу в объятия и ухнули в пропасть. Но один, тоже, как видно, из божьих любимчиков, уцелел, вынырнул и взвился в звездное небо. А другой не знает, как жить… Ему не дали загнуться — Ангел подошел неслышно, взял за руку и повел… Вернее, отвел. Контракт, предложенный робко, на будущее, стал настоящим подарком от Господа. Недаром Он так отчаянно и так жарко молился. Какое будущее?! Его будущее уже наступило. Бежать от него, не разбирая дороги! Он ухватился за это несмелое предложение, едва не плача от радости. — Ты с ума сошел? — Жена потрясенно моргала. — Ты сошел с ума?! А как же… А я?! Что буду делать я?! — Ты будешь работать и получать удовольствие. Разве плохо? — Конечно, плохо! Безумие какое-то… Как ты мог отказаться?! И из-за чего?! Из-за кого?! Ничтожество. Он же ничтожество, на которое однажды упал с неба крупный кусок пирога! Но он и этого не смог оценить. И тебя не смог… — Прекрати. Он достоин того, что имеет. — А ты?! Ты достоин?! Я говорила тебе… От тяжелого взгляда она осеклась, но, упрямо тряхнув головой, посмотрела с недобрым, злорадным вызовом и тихо продолжила: — Я предупреждала тебя. Просила опомниться. Любовь? Вот она — твоя любовь. В этих иссохших щеках, морщинах, в этих щенячьих глазах, от которых меня воротит. — Скоро уеду. — Катись! Мне осточертел этот фарс. Осточертело отвечать на бесчисленные вопросы, почему ты так резко сдал, не болен ли, не нужна ли какая-то помощь… Что я могу ответить? Конечно, нужна. Тащите сюда эту сволочь и кладите в нашу постель… — Всё? — Всё. — И почему я не ждал от тебя ничего другого? — Мне всё равно. Когда летишь? — Скоро. Если захочешь приехать и привезти детей, буду рад. Она тяжело вздохнула и взглянула иначе: тоскливо и жалостливо. Взгляд был коротким — яркая вспышка былой привязанности, головокружительного полета, оставившего лишь слабый инверсионный след. — Конечно же, мы приедем. Как я устала, господи… * Только бы поскорее уехать. Спрятаться от друзей-знакомых и в огромном городе трудно. Особенно, когда их немало. Собственный изможденный вид пугает даже его самого. И вспомнить себя другим Он уже не может, словно и не было никогда улыбчивого, в меру циничного и прочно стоящего на ногах балагура. Нынешний образ так быстро и прочно угнездился в подкорке, что, кажется, таким он и был всегда. Таким и останется… И это очень и очень дерьмово… *** — Надумаешь жениться — скажи… После секса его частенько тянуло на эту нудную, заунывную хрень. Наверное, зацелованные губы не могли отказать себе в новой порции удовольствия: доказывать, что этого никогда не будет, Он умел лишь одним способом — вгрызался в губы до содранной кожи. — Скажу. Более того, непременно приглашу на роль любимого шафера. — Любимого шафера? Это что-то новое в брачной терминологии. Пожалуй, любимым я быть соглашусь. А уж если подружка невесты будет хорошенькой круглопопой толстушкой… — Нравятся круглые попы? — Очень нравятся. Особенно на длинных как циркуль ногах. Поцелуи становились смелее, спускались ниже… — Я никогда не женюсь. Не смогу. — говорил Он, вжимаясь лицом в опустошенный, но всё ещё жаждущий пах. — Я люблю тебя. *** Смог. А любовь… Любить можно кого угодно. Скорее бы день отъезда. Может быть, там, далеко отсюда, от сжигающих сердце воспоминаний-напоминаний станет легче дышать? Расправятся плечи? Брови перестанут хмуро куститься и застилать глаза? А в глубине черных провалов морщин засияет извечная мудрость прошедшего через кромешный ад и оставшегося человеком. Да, так и будет. Жаль, не удастся собрать себя целиком — кое-что в комплекте, увы, отсутствует… Но руки-ноги на месте, и это уже неплохо. А там, глядишь, и зубы перестанут стучать и клацать, сотрясаемые медленно растекающимся по кровеносным сосудам арктическим холодом. Ничего. Ничего. *** Перелет дался ему как никогда тяжело. Сколько в его жизни было полетов, и сколько их ещё предстоит! Да и родной город доводилось покидать не единожды. Но в этот раз небо давило своей громадой, облака душили, а невидимое глазу солнце сжигало сетчатку. И, боже мой, как хотелось заплакать — по-детски открыто и горько. Он смотрел в окно, и там было фантастически здорово. Но видел он только бесконечную, тоскливую пустоту — ни простора, ни света. Ничего, ничего… * По трапу Он спускался совершенно больным и… свободным.