Ну вот и расстались...

— Никак не можешь оставить меня в покое? Чего тебе? — Я прилетел. Дежавю отвратительно яркое. Вот так же как-то раз он обмер от одного звонка, очень похожего. Тогда его чуть не сбила с ног наиглупейшая, сумасшедшая радость. Сейчас — бешенство. Но как и тогда, сердце стиснули жаркие пальцы, и оно затрепыхало в них беспомощно и жалко. Прилетел… Прилетел?! — Какого хуя тебе от меня надо? — Увидеться и поговорить. Давай не по телефону — я снял номер в ***. — Он называет отель. — Даже так? — Чертово сердце готово остановиться. — Номер в ***, чтобы увидеться и поговорить? Не слишком ли дорогое удовольствие? — Сарказм разыгран почти идеально, только вот голос дрогнул — на миг, на короткую вспышку света под веками. — Что, настолько приспичило? — Думай, что хочешь. — Голос усталый, больной. Снова простужен? — Кстати, поговорить или уговорить? По-прежнему за карьеру трясешься? Боишься, что с новым партнером не получится так ярко блистать? Получится. Я в тебя верю. — Мне сейчас не до карьеры. — Врешь. Тебе всегда до карьеры. Каждую минуту твоей гребаной жизни. Он сдавался. Почти без боя. Что за власть имеет над ним этот слегка сипловатый голос? Точно — простужен. — И какой к черту отель?! Каждая собака нас знает. — Плевать на нас здешним собакам. Но не волнуйся, всё предусмотрено. Персонал предупрежден слишком серьёзно и строго, чтобы рискнуть. — Сицилийскую мафию нанял для охраны своего блудливого члена? Жених. — Не надо. Прошу. И без того тошно. Черт, черт, черт! — Говори адрес. — Пиши… — Я запомню. * Всеми силами Он подавляет в себе желание что-нибудь пнуть, опрокинуть, разбить. Он уже ненавидит этот отель, его безликую вычурность и неуютность. Выбрал, мать твою… Ненавидит себя — что так слаб, что мгновенно повелся и согласился на это свидание. Зачем? Что оно даст, кроме боли и сожалений? Ему хорошо видно, как Он соскучился, как его тянет обнять, прикоснуться. Кружит вокруг раздражающей тенью, шажок за шажком сокращая расстояние, стирая границы. Вот он — совсем уже рядом. Каждая морщинка видна, каждая рыжеватая капля на коже. Он быстро отходит. Подальше. Он в угол готов забиться, только бы разорвать эту связь. Он все понимает и отворачивается. Больно? Терпи. — Пожалей меня. Дернувшись как от удара, Он замирает на месте, недоуменно рассматривая стоящего перед ним любовника. Бывшего любовника. Бывшего друга. Бывшего весь-этот-мир. — С чего бы? Сбывается всё, о чем ты мечтал. — Я мечтал об этом очень давно. — А сбылось сейчас. Какие претензии у тебя могут быть? И к кому? Я-то в твои планы никогда не входил. За исключением того небольшого зимнего помрачения, от которого тебя очень быстро избавили. Послушный мальчик. Ты так испугался, что станешь для всех нехорошим. А теперь? Теперь ты насколько хорош? Клоун. Он смотрит слегка ошарашенно. «Не ожидал? Привык к поклонению? Я устал тебе поклоняться. Кроме того, это слишком быстро тебя развратило. Носился с тобой, оберегал. Нежный, ранимый цветок. А у цветка оказался ядовитый стебель». — Ты безжалостен. — Мне полагается быть безжалостным. Я предан. Неожиданно и очень подло. Вернее, подленько. И чувствую себя дураком. Доверчивым, наивным. Достойным стать наглядным пособием для всех влюбленных придурков. Но у меня есть весомое оправдание: я всегда тебе верил и готов был многим рискнуть. Да какого черта — я всем готов был рискнуть. Он ненавидит себя еще больше — за эту почти-истерику, за унизительный скулеж, за выяснение отношений, которое всегда презирал, считая бессмысленной тратой времени: раз уж тебя предали, какой смысл выяснять причину? Ненавидит, но тупиковый разговор продолжает, гневно выставив палец в сторону дорогого когда-то и чужого сейчас лица. Потребность выговориться сильнее собственных принципов. Слова прожигают рот, в груди клокочет обида, и такая разрастается боль, что трудно сдержаться. Короткие фразы в ответ на крикливую болтовню — этого он хочет сейчас меньше всего. Но получается именно так: идиотский скандал, который он и затеял. — Ты же всё понимаешь. — Да, конечно. Кроме одного. Мы были не только любовниками, мы были друзьями. Как мне казалось. — Не казалось. — А если так, то друзей предупреждают, даже собираясь больно врезать под дых. Чтобы воздуху в легкие побольше набрали. Ты не согласен? — Согласен. Но к тебе это всё отношения не имеет. Ты — это ты. — Зато имеет к тебе. — В груди разлилась пустота. Перед кем он тут распинается? Глупо. Господи, как же глупо! — Дерьмовая часть твоего дерьмового плана восхождения на Олимп? Так восходи, кто тебе мешает? Даже я уже не мешаю — уехал, самоустранился. Все звезды твои. И знаешь что — мне насрать. Твоя жизнь, тебе ее и проживать. Как-нибудь… Усталость опускается на плечи внезапно и тяжело: тянет прилечь, закрыть глаза и никогда их не открывать. На что смотреть-то? — Послушай. — Заткнись. Прилетел трахаться — будем трахаться. Если хочешь, конечно. — А ты не хочешь? — Хочу. В отличие от тебя, я делал это очень давно и только с одним человеком. Интересно узнать его имя? — Я знаю. — Нихера ты не знаешь. * Сначала Он требует взять в рот. Резко давит на плечи — опускайся, опускайся ниже, однажды я стоял на коленях, теперь ты постоишь… Его оглушают, почти лишают сознания памятно теплый рот, нежный язык и влага. И эти заглатывающие, всегда жадные губы. Он дрожит с головы до ног и часто дышит. Рвано двигает бедрами — в паху разрастается сладкий ужас. Так сладко, что нет сил терпеть. Глубже, глубже, в самое горло. Господи, помоги. Я не выдержу и минуты. Такое бешеное давление в мошонке. И ток, зигзагами бегущий по венам. И изнывающая от мучительной неги головка — огромная, темная, с туго натянутой кожей, вот-вот готовой порваться: сожми чуть сильнее, чиркни белым резцом… Но кончает он молча, едва не сожрав свой язык — нехер болтать что попало. Люблю, люблю… Блять, как же противно это словесное недержание! В ответной ласке отказывает наотрез. Бросает коротко: — Есть кому отсосать. Полностью раздевается и садится на грубой вязки ковер — ноги не держат, но еще ничего не закончено. Ему плевать, что он обнажен и беззащитен. Что покрывается мурашками кожа. Что исхудавшее тело кажется маленьким и несчастным. Он смотрит на возвышающуюся над ним фигуру — каждый излом знаком, каждый изгиб — и думает, что они могли быть вместе всю жизнь и никогда не наскучить друг другу. Оргазм опустошает его. Горячий душ становится единственным страстным желанием. Согреться, спрятаться под слоем душистой пены. А потом завернуться в плотный, непроницаемый кокон и крепко уснуть. И проснуться где-нибудь на Луне. Серебристо, безжизненно, пусто. Зато всё понятно. Никаких ненужных вопросов. Он опускается рядом и обнимает. В тело вонзаются сотни морозных игл. — Не смей. — Зачем ты так? Я люблю тебя. — О господи, ты заткнешься когда-нибудь?! Передергивается и сдвигается в сторону — жест неприкрыто брезгливый. Он не хотел, оно само получилось. — Зачем ты… — Раздевайся. — Не хочу. — Зато я хочу. Хочу трахаться. Могу я потрахаться, мать твою, или нет?! — Можешь. Он снова возбуждается — от собственных слов. И от того, что видит у Него пониже пупка… Натянуто слишком туго, чтобы говорить «не хочу». И от губ, распухших и покрасневших, возбуждается тоже. Он даже отсюда чувствует запах собственных гениталий, своего семени, своего долгого воздержания. Затолкнуть в этот рот язык, слизать остатки солоноватой горечи. Поцеловать воинственно, гневно. Пусть стонет и прижимается пахом. Нет, ни за что. Никаких поцелуев. Он, конечно, жесток: безжалостно раздирает пальцами уязвимую, нежную кожу: не растягивает — рвет. Входит резко и глубоко, двигается отчаянно зло. Он кончил совсем недавно, и теперь его хватит надолго. Грубо давит на поясницу, и любовник послушно выпячивается, вжимаясь лицом в ковер, заглушая коротким ворсом непрерывные стоны. Хорошо смазанный член ритмично скользит. Отсутствие презерватива обостряет ощущения до пика невыносимости. Рано обрадовался — очень скоро его снова накроет. Черт… Он останавливает движение и вынимает член. — Что? — раздается неуверенный шепот. Ничего, мать твою. Сердце выпрыгивает. Отстраняется и садится, опираясь на пятки. Дышит, дышит… — Что? Даже позы не поменял — стоит на четвереньках покорным, укрощенным животным и смотрит испуганными глазами. Как же он его сейчас ненавидит! И эту унизительную позу поимей-меня-в-зад, и этот испуг, и шепот. Ненавидит красивое, нестареющее тело, которое помнит во всех подробностях — все его достоинства, все недостатки. Которое хочет безумно. Всегда. Как много сегодня ненависти… И снова набрасывается с чудовищной яростью. Трахает глубоко. Вращает бедрами, прокручиваясь внутри тяжело и огромно. Трахает, трахает, трахает. По-собачьи быстро. Он готов затрахать его до беспамятства. Он так долго его не трахал. Ему очень хочется ласки, и Он это понимает, но не касается члена. Не поглаживает нежно живот. Не целует спину и плечи. Не согревает ладонями ягодицы. Всё это осталось там, где их больше нет. Вдавленные в бедра пальцы, натягивающие на дьявольски пылающий ствол покрасневший, расширенный анус — вот и вся ласка. Он громко вскрикивает — всё равно, что могут услышать. Звуки плывут друг за другом — гортанные, хриплые. Просит: — Потрогай меня. Потрогай, сука. Я же тебя люблю. Рычит зло и обиженно. И трогает себя сам. Тело мелко подрагивает в такт движению кулака. Он стонет и всхлипывает. И кончает, грузно заваливаясь на бок. Он падает на него и тоже выплескивается, сжимая у основания наполовину вынутый член. Неловко, уродливо, жалко. Роскошный номер дорогого отеля, и никакой романтики: бездушная случка двух потерянных друг для друга людей. Одеваются они торопливо, не глядя, разойдясь по разным углам. Не приняв душ, не обтеревшись влажной салфеткой. Оба, не сговариваясь, хотят унести всё это с собой… А потом обнимаются — жадно, болезненно страстно. Обхватывают руками, вжимаются измученными телами. Бесконечно долго целуются, бороздя друг друга щетиной (кто кого брутальнее, мать твою). Они могли бы всю жизнь прожить… Нет, не надо. И без этого не оторваться. — Мне пора. — На каждой букве Он задыхается и смотрит, смотрит несчастными, затуманенными глазами. — Через час самолёт. — Ты успеешь? — Успею. До порта десять минут езды. — Знаю. Он ерошит волосы, беспокойно оглядываясь по сторонам. Переступает с ноги на ногу. Нервы сдают. От волнения подташнивает, и холодеют пальцы. Завтра он будет прежним: улыбчивым, добродушным. Но сейчас он может позволить себе этот срыв, потому что они расстаются. — Что мне делать? Что же мне с тобой делать, сволочь? Что?! В Его глазах мольба и вина, он понимает, что не вправе об этом просить. — Помнить. И любить. — Я помню. О любви говорить не хочется. Какой бы сильной она ни была.