Ну вот и расстались...

Где-то в параллельной Вселенной… Небольшая зарисовка-мечта. *** Какого черта он проснулся в такую рань? В такую слезливую, тоскливо подвывающую хмарь? Спать бы и спать, натянув до бровей одеяло. Торопиться-то некуда. Глаза слипаются, но уже не спят. Ну разве не идиотизм? Отчего им не спится? Что за нужда распахнула их в половине седьмого утра? Но, раз уж такое дело, и если речь зашла о нужде, надо пробежаться до туалета: выпитые накануне три пинты ощутимо наполнили мочевой пузырь. Он поднялся с постели, потоптался на месте, зябко поджимая вмиг захолодевшие пальцы (срочно носки, и потеплее), передернул затянутыми в легкомысленный хлопок плечами (где этот чертов халат?!) и прошлепал в сторону ванной… А потом подошел к окну. Что за чертовщина творится? Осень совсем взбесилась… Где золото и красная медь, облитые потухающим солнцем? Где прозрачная синь небес? Где все эти поэтические красоты? Гневные тучи, плюющиеся студеными, хлесткими струями, и ветер, вопящий на все лады. И это октябрь? Он опустил жалюзи и задвинул шторы. К черту вас. У меня здесь своя осень — с включенным на полную мощь термостатом, теплой постелью и кофейными зернами свежей обжарки. Но кофе — потом, несколько позже. Сейчас — нагретые простыни и подушка, старательно взбитая в мягкий комфорелевый холмик. Крепкий, безмятежный сон — заслуженная награда. Очень крупный проект завершен, другой, не менее крупный, ещё не начат, можно и передохнуть… Хорошо. Он ныряет в кровать и по-детски шумно возится, устраиваясь поудобнее. Спать, спать. Заслужил. Но сон не идет. А вот мысли, будь они трижды неладны, тут как тут. Клубятся белесым туманом — такие же бледные и нечеткие. Но настойчивые. Он отмахивается — к дьяволу вас. Не хочу думать вообще. Слишком много думал. И слишком о многом. Имею я право на обыкновенную пустую башку или нет? Пошли вон. Всё давно позади: боль, нежелание жить, понимание, что жить надо, и незнание, как это сделать… ПОЗАДИ. Наступила пора эйфорической легкости. Боль ушла, оставив лишь саднящие, но почти зажившие раны. Пустота заполнилась. Страх неизвестности отступил. Ах, царь Соломон, будь благословен в веках: всё и в самом деле проходит. Даже то, от чего готовишься умереть. А ведь казалось, что страданиям не будет конца… …Самым невыносимым был тогда именно он — страх. Вроде бы, столько всего разрушительного: тоска смертная; любовь, загибающаяся от обиды; предательство, грызущее диким зверем; одиночество — беспросветное, тяжести неимоверной… А главным среди всего этого мрака оказался именно страх: неужели ничего больше не будет? Никакой, самой крошечной радости? Он был уверен тогда — ничего. И от этого ничего не спастись. Не выкарабкаться из гулкого вакуума. Как он старался, боже! Рвал жилы из последних сил. Тянулся к невидимому свету. Улыбался, шутил, наряжался в яркие тряпки, работал как вол. И надо же — дотянулся. Вот он — свет. Тихий, спокойный. И глаза больше не отражают черное ледяное безумие, а излучают солнечное тепло. Есть чем гордиться. Не каждый день выживаешь, побывав в гигантских челюстях разбитой любви. Раны, несовместимые с жизнью… Эта фраза бесконечным, заунывным песнопением заполняла его сознание в те кошмарные дни. А вот поди ж ты — и выжил, и раны затянулись почти без рубцов. Иной раз вспыхнет прошлая боль неприятным зудом, но быстро отпустит. Да и то лишь во сне. И когда из этих мучительных полузабытых видений он с боями прорывается к теплой, уютной действительности, она ему дороже вдвойне. Насколько было плохо тогда, настолько теперь хорошо. Вот черт, даже не заметил, как снова погрузился в трясину. Он сердито махнул головой, спугнув деловито расположившуюся стайку: кыш, нечего тут клевать. Позавтракаете в другом месте, глупые, настырные птицы. Вон, я сказал! Мысли послушно разлетелись. То-то же… Кстати, о завтраке. Уснуть всё равно не удастся, а вот желудок настойчиво заворчал. С тех пор, как всё осталось позади, аппетит бьет все рекорды. Потому и лицо округлилось (ни в коем случае не живот, не дай бог), и стало цветущим (сравнение не для суровых мужчин, но что поделать, если рожа и в самом деле вызывающе расцвела). Вот что значит освободиться. Итак, глазунья. Огромная — на всю сковороду. С ветчиной. Да, с ветчиной. Предаться пищевому разврату никогда не поздно. Много зелени. И соус — томатный, острый, с крупинками ароматного чеснока. Лопну, а съем всю до последней желтково-белковой крошки. Но сначала… Мартини. Непременно. Чистый, неразбавленный. Хотя, звенящие кубики льда всё же будут не лишними. И к нему — маленькие тарталетки с сырным паштетом, те, что остались после вчерашней пивной вечеринки. И хрен с ней, с осенью. С её сопливым носом и глазами на мокром месте. Мартини с утра? Да. С утра. Что в этом ужасного? Так хорошо, так спокойно и радостно на душе… Почему бы ему, абсолютно довольному жизнью, не вытворять всё, что вздумается: пить с утра и танцевать по ночам? Он теперь человек СЧАСТЛИВЫЙ, и то, что делает в эту минуту (любуется тягучей струйкой, заполняющей прозрачный стеклянный конус), выглядит не так, будто он с самого утра напивается, а так, будто с самого утра он упивается счастьем. Разница есть? Ещё бы! Он и в самом деле им упивается. А ведь был в таком затяжном отчаянии — не спастись. И весь мир казался враждебным. И все люди — врагами. Сейчас он на дружеской ноге даже с бывшей… Даже она смирилась. * Толстые шерстяные носки греют ноги, обнаруженный в ванной халат — душу… В доме тихо, только дождь постукивает. Но он — по ту сторону. Пусть стучит. А потом тишина взрывается урчанием кофеварки. Потрясающе гармоничный звук. Ещё одно подтверждение, что наконец улеглось, что не штормит и из стороны в сторону не кидает. Было время, когда от этого звука разрывалась его голова. И он тихо, безнадежно стонал — так хочется гребаной кружки горячего кофе, но разрывается голова… Всё, забыли, забыли… Сколько можно? Три года прошло. Ещё один небольшой мартини и — завтрак. Тарталетками желудок не успокоишь — лишь раздразнишь. Да и кофе уже готов… От негромкого щелчка над ухом Он дергается как от выстрела, и содержимое бокала картинно выплескивается на халат. Так виртуозно щелкать пальцами может только один человек на всей огромной планете… — Что я вижу? С утра попойка? Он круто разворачивается на голос, задохнувшись от бешеного сердцебиения. — Чертов ублюдок, как ты меня напугал! Откуда? .. Где? .. Но… Блядь! Это ты?! — Угу… — Он жутко доволен произведенным эффектом, он этого и добивался, и теперь от счастливой улыбки сияет весь дом. — Ты… Тебя не должно быть ещё два дня. Растерянно и огорченно (артист, мать твою!) Он оглядывается на дверь. — Мне уйти? — Я… Боже… Я весь облился. — Неуклюжий старикан. И к тому же тайный пьянчужка. Как же мне повезло. — Всего-то пара глотков… — Никогда не понимал твоего чисто женского пристрастия к этому приторному напитку. — А моего чисто женского пристрастия к мужику? Он тихо смеётся, наклоняется и целует — в губы. Очень нежно, почти невинно. Но облизывается потом медленно и развратно. — Это точно ты? — Ошеломление не проходит, а сердце продолжает выстукивать дробь: ты, ты, ты… — За четыре дня я так неузнаваемо изменился? Хм… Можешь потрогать. — По-змеиному быстро хватает безвольную, такую же ошеломленную руку. — Вот тут… Вот так… Теперь узнаешь? Ладонь взрывается наслаждением: тепло, мягко. Пока ещё мягко… Уж он-то знает, чем заканчиваются эти невинные поцелуи и эти медленные облизывания, особенно после долгой разлуки. Он поглаживает и ласкает, щупает, аккуратно сжимает, он губами готов припасть — так страшно, так невыносимо соскучился… И никак не может поверить, что не надо будет два чертовых дня сходить с ума в ожидании. — Я сейчас покажу тебе старикана. Неуклюжего… Пьяного… — Готов взглянуть. С какого места начнешь демонстрацию? Он убирает ладонь и слегка отстраняется. — Черт! Мне надо… С утра не успел добраться до душа. — Да? А с вечера? Что у нас было вечером? Эль и куча порнографии? — Только эль. И немножко бейсбола. — Н-да… — Он разочарованно вздыхает. — Судя по халату и этим шикарным носкам порнография тебе больше не светит. Жаль. Обхватывает властно, нетерпеливо, и сдирает со стула. — Ну хватит. Я дома… От страстного, глубокого поцелуя кухня кружится и плывет. Бесформенным махровым комом улетает халат. Следом — футболка. Штаны. Носки. — Я бы трахнул тебя прямо в них, но… Они колючие. Задница будет чесаться. — Идиот. Чокнутый идиот. — Он уже задыхается. Эрекция мгновенная и такая сильная. Этот мужчина сводит его с ума. — В них, без них… Трахни меня поскорее. Он неловко путается в рубашке и брюках. Подвывает от нетерпения. — Блядь, как хочу… Боже… Да мать твою, что с этим замком?! — Лихорадочно дергает молнию. — Где у нас ножницы?! — Успокойся. — Как будто это возможно. — Убери руки. Я сам. Молния с мелодичным поскрипыванием раскрывается, ослепляя снежно-белым бельем. — Сдохну сейчас… …В кухне пахнет спермой, смазкой и кофе. Легкая примесь пота и пролитого мартини возбуждающе бьет по обонятельным рецепторам — почему-то именно эта гамма ароматов вызывает новый прилив крови к промежности. — Ещё хочу. — Обойдешься. А сам со стоном наваливается и вжимается в пах. Яростно трется, вдавливается со всей силы — ему тоже чертовски мало. — Никогда с тобой не натрахаюсь. У Него снова стоит. Пока ещё слабо, но видно, что пара-тройка резких движений быстро добавит необходимой твердости. — Можно ещё раз? Не знаю, что это, но я очень хочу. Разве такое бывает? Так быстро? — Бывает. Посмотри на свой член и сам убедись. Видимо, так действует турбулентность. — Можно? — Всегда твой. На этот раз Он двигается протяжно, не срываясь на хаотичные, беспорядочные толчки. Проникает глубоко, целенаправленно — простата пылает, сочится блаженством. Он тянет Его на себя, обхватывает губами жарко дышащий рот. Вылизывает нёбо и внутреннюю сторону щёк. Сосет язык. Он шепчет: — Мартини… Как сладко… Я сейчас кончу… — Люблю тебя. * — Ты голоден? Кофе давно остыл, и Он заново заправляет и включает машину. — Уже нет. — Улыбка озорная, но утомленная — перелет ранний, а Он давно уже не мальчишка. Кроме того, два раза подряд отыметь своего парня — это не шутки. — Немного перекусил в самолете. Приму душ и лягу — ноги не держат. А ты завтракай, если хочешь. Он с сомнением смотрит на сэндвич — чересчур огромен для одного… Потягивается, хрустнув взбудораженными суставами: каждый хрящик, каждая косточка сладко поёт и стонет. «А почему, собственно, и мне не прилечь? Я сегодня так рано проснулся…» — Ничего я не хочу. С тобой хочу. В душ. Куда ты, туда и я. Только этого и ждал, чертов засранец. Любит, чтобы шею и всё остальное намылили. И любит засыпать, уткнувшись носом в плечо.