Give us a little love

Where we do belong, where we did go wrong If there's nothing here, why are we still here?

Со стороны Скотта это просто жестоко. Конечно, он хотел, чтобы она повлияла на мое решение, и скорее всего, так оно будет. Лидия Мартин значила для меня слишком многое, чтобы я мог сопротивляться. Горло спирает сбивчивое дыхание, когда я замечаю в коридоре ее рыжие локоны. Не знаю, могу ли вообще дышать в этот момент. Глупые комиксы валятся из рук, и даже головная боль на мгновенье уступает место моему оцепенению. Лидия Мартин – девушка-мечта – стоит перед моей палатой, о чем-то беседуя с миссис МакКолл. Тысячи раз я продумывал наш диалог, выдавая про себя смешные шутки или осыпая ее комплиментами. Но момент истины настал, а сказать мне нечего. Я забыл даже то, что репетировал порой у зеркала. Забыл все подчистую, и мне кажется, дело тут не в страхе. – Стайлз, – Мелисса заглядывает внутрь помещения, улыбаясь. – К тебе пришли. Наверное, она читает мою неуверенность по глазам, потому что когда Лидия слабо улыбаясь, проходит внутрь, она поднимает большой палец вверх, в надежде, что это поддержит меня. Она так ошиблась. Девушка опускается на край моей кровати, и я начинаю незаметно приглаживать волосы, надеясь, что она просто не заметит этого. – Привет. – Привет, – срывающимся от волнения голосом, приветствую ее я. – Какими судьбами, Лидия? Она закатывает глаза и ставит на прикроватную тумбу небольшой, подарочный пакет. Ее улыбка всю жизнь завораживала меня. Я почему-то не помнил этого, а знал на каком-то интуитивном уровне, заложенном в самих ощущениях. И теперь вот она – Лидия Мартин – напротив меня. От нее веет клубничным ароматом летнего вечера. Это ее любимый запах и я знаю это потому, что привык к нему. Потому, что люблю клубнику, потому что спелая, красная ягода ассоциируется у меня именно с ней – Лидией Мартин. Повторять ее имя нужно. Чем чаще, тем лучше. Я боюсь забыть ее. Она продолжает свою речь. Подумать только. Она рассказывает мне об уроках химии и истории, которые были у нас общими. Наверное, все дело в том, что она не задумывается о будущем. Ей не хочется думать о следующем дне, в котором меня может уже и не быть, поэтому длинный рассказ о новых экспериментах на уроках Харрисона нечто вроде сахарозаменителя, которым она разбавляет горечь этого вечера. Я слушаю ее внимательнее. Еще внимательнее, чем обычно. Ее яркая внешность, тихий, успокаивающий голос – все, что нужно мне для того, чтобы собраться с мыслями. Ведь это то, о чем я мечтал всю жизнь: сказать ей правду, признаться в своих чувствах. Но Лидия снова удивляет меня. – Ребята из команды по лакроссу передали тебе кое-что, – неожиданно вспоминает девушка, наигранно хлопая себя по лбу. Она запускает руку в подарочный пакет и выуживает из него конверт со странными, маркими росписями. Я понятия не имею, чтобы это могло быть, но Лидия только качает головой. Когда я забираю его, касаясь ее теплых ладоней, рыжеволосая улыбается еще шире. Она – антидот. Против всех болезней и страхов, и, кажется, она догадывается об этом. И я уже не боюсь того, что будет завтра, ведь сегодняшний вечер я провел с Лидией Мартин. – Это была идея тренера. По-моему, это очень мило. Когда я разворачиваю конверт, внутри создается ощущение вакуума. Все эмоции забирают эти короткие, однострочные записи знакомых или незнакомых мне людей. Здесь и пожелания наискорейшего выздоровления, и откровенные наезды со словами «ты забылся, Стиллински», или «пора бы вернуться на скамью запасных», или «мы уже соскучились по твоим тупым шуткам». Были и такие пожелания, которые читать просто сложно. Я бы снова не сдержал своей клятвы, а при Лидии это было бы просто стыдно. Я чувствую, как мелкая дрожь расползается по рукам, когда глаза натыкаются на огромное обращение от Флинстока. Улыбка, которая не сползала с моего лица, становится еще шире. – Они решили меня добить…– тихо произношу я. И в этот момент, чья-то рука – бесконечно теплая и знакомая – накрывает мои дрожащие руки. Лидия смотрит мне прямо в глаза, и на ее щеках я замечаю слезы. Румянец делает эту девушку еще более красивой. Зеленые глаза, от слез, становятся еще насыщеннее. – Они просто очень любят тебя, Стайлз, – уверенно говорит Лидия. – И мы все очень хотим, чтобы ты поскорей выздоровел. Ее слова оживляют в душе нечто такое, что заставляет меня непроизвольно ответить: – Конечно, я скоро поправлюсь. – Без тебя все не так в школе. Это так ужасно не слышать твоих комплиментов между делом, не замечать твоих гримас на уроках, не видеть тебя на скамье запасных. Я стала замечать то, на что раньше не обращала внимания, Стайлз. Понимаешь? Я плохо понимаю, о чем она говорит. Я вообще плохо понимаю, что происходит. Такое ощущение, что Лидию подменили. И, в не обведенных стрелками глазах, я замечаю намного больше. Замечаю то, чего раньше там не было. – Мне так стыдно, ты даже не можешь представить себе насколько мне стыдно. – Тебе не должно быть стыдно, – уверенно произношу я, аккуратно переплетая наши пальцы. – Ты пришла сюда, чтобы навестить меня, пусть и не по доброй воле, но… – Я пришла сюда не из-за звонка Скотта, Стайлз. Я пришла, чтобы сказать тебе, что было довольно глупо семь лет подряд отрицать очевидное. Я буквально слышу собственное сердцебиение. Оно быстрым пульсом прорывается к вискам. Мне страшно услышать следующие ее слова. Должен признаться. Должен был. Но не смог. Как и всегда. И потому, приходится слышать это от Лидии: – Ты влюблен в меня с третьего класса… – Добрый вечер, Стайлз, – в палату входит врач, и Лидия поспешно одергивает руки, смахивая слезы. – Я не помешал? Я не знаю, что ему ответить. Головная боль резким спазмом сдавливает затылок. Мне становится вдруг все равно, что будет дальше. Лидия, не попрощавшись, выходит в коридор. Я вижу, как она обнимает себя за плечи, прислоняясь спиной к стене. Она вздрагивает, я слышу тихие всхлипы рыжеволосой. Она не может больше молчать. Она чувствует себя виноватой за то, что не отвечала мне взаимностью. И теперь, эта жалость ко мне, эта обязанность – быть влюбленной в умирающего подростка – давит на нее с неимоверной силой. Мартин не куда бежать. Ее сковывают вынуждающие ее обстоятельства. Чувство вины душит ее, не отпускает и заставляет идти на необдуманные поступки. Врач интересуется моим состоянием, но я отвечаю односложно: все в порядке. Все в порядке всегда, как бы плохо мне не было на самом деле. Он снова и снова объясняет ситуацию с закрытой палатой, но я едва слушаю его. Пока в больнице нет отца – мне всегда становилось хуже. Но сейчас он уехал в участок всего на пару часов, а я благодарен ему за это. Потому что моя обязанность – боятся ослушаться его и в первую очередь, не думать о нем, если болезнь сотрет мою память – испаряется. Я продолжу лечение в обычной палате и смогу видеться с Лидией. Смогу болтать с незнакомым мне Скоттом, Мелиссой или даже папой. Но я не узнаю их. Не вспомню их заботы. Все будет так же, только чуть-чуть иначе. Я уже не буду Стайлзом. Я буду кем-то (чем-то) другим. И этот кто-то (что-то) будет приносить моим родным одну только боль. Тяжело вздохнув, я перевожу взгляд на окно. За стеклом догорает день. Солнце медленно заходит за горизонт, освещая полупустые улицы своим ярко-оранжевым светом. Небольшая, едва видневшаяся проплешина леса, вспыхивает черными макушками деревьев, разрезая плоть неба. День медленно, но верно подходил к своему логическому завершению. Он не возмущался. Он шел к этому каждый раз, когда вслед за солнцем на небе появлялся диск луны. Ему не было больно, а если даже и было, он мало кому об этом распространялся. Потому что уходить нужно красиво, не доставляя кому-либо боль. И тогда я улыбаюсь, переводя взгляд на своего лечащего врача. Он замирает, не понимая, в чем причина моего столь хорошего расположения духа. И тогда я спокойно произношу: – Я согласен. Полупустой всхлип Лидии, что замерла на пороге. Моя слабая улыбка, адресованная ей одной.

***

Первые ночи в больнице всегда выдаются беспокойными. Обычно головная боль становится настолько невыносимой, что крик срывается с моих губ в буквальном смысле непроизвольно. Мелисса дежурит у палат и вкалывает нечто более сильное, чем мое обезболивающе. Но она не уходит. Она остается сторожить меня всю ночь, потому что, если боль пришла один раз, через несколько часов беспокойного, сбитого сна, она вернется вновь. И я жду этого часа, надеясь, что приступы рано или поздно должны закончиться. Но сегодня что-то изменилось. Наверное, это от того, что мама МакКолла дежурила в первую половину дня. Обращать же на себя внимание других врачей мне хотелось меньше всего. В полутьме я провожу несколько часов, потому, что обход обычно заканчивается около часа ночи. Мне чудится, что каждый врач, проходивший по этажу, заглядывает в мою палату. Где-то на креслах, в коридоре, дремлет мой отец. А внизу, около регистратуры, уже ждут очередного выздоровевшего больного. С утра будут раздавать безвкусные завтраки, а папа снова пронесет мои любимые шоколадные крекеры и еще теплую картошку-фри. Я буду заставлять его съесть хоть немного, напомню, чтобы он побрился, а он только отмахнется, и его борода отрастет еще на несколько сантиметров. Зайдет Мелисса. Она тоже принесет что-нибудь испеченное собственными руками. Мы будем пить чай, есть крекеры и картошку пока не начнется ее смена. За этим последуют уколы. Прием таблеток, которые улучшают мое настроение. Антидепрессанты для человека, который не знал слова «депрессия». Иронично. Последний врач, заглянувший в мою палату, прикрывает дверь. Он не шумит и я спокоен за отца. Он спит крепко. И пусть ему уже сообщили мое решение, он не сказал мне ни слова. Только угрюмо и сухо кивнул доктору. И это было хуже, чем, если бы он накричал на меня. Он принял мою смерть. Пора бы и мне смирится с этой переменной. Единственный вопрос, который по-прежнему остается без ответа: почему я? Я знал, что на этом этажа еще десятки таких же, как и я. Отчаявшихся и лишенных веры людей. Почему же я среди них? Или смерти моей мамы была для кого-то мало? Или я просто сделал абсолютно все, что должен был? Или сделал что-то не так? Почему же я. Хотя я уверен, что не пожелал бы такого даже своему врагу. Слишком уж горько видеть лица моих близких. И они не заслужили этого. По-моему, никто не заслужил подобного. Но неожиданно дверь открывается вновь, и я притворяюсь спящим. На этот раз, доктор не остается у дверей, а проходит внутрь помещения. Он не включает свет. Шуршание его халата едва слышно, словно на этот раз он пренебрег врачебной обязанностью. Мне становится еще более жутко, когда чьи-то холодные пальцы стягивают с меня покрывало. Даже боль, кажется, ошарашена подобной наглостью. Кто-то очень удачно и компактно сворачивается на моем плече, грея ледяные тонкие пальцы о мою теплую кожу. От холода чужого тела я вздрагиваю, но даже боюсь возмутиться. Мелькнувшая мысль, о том, что это может быть Лидия, испаряется, когда в нос забивается приятный, свежий аромат лесной лаванды. Она же не могла отказаться от своих предпочтений так быстро. Еще холоднее становится тогда, когда незваная гостья, не удовлетворившись одним плечом, цепляется за края футболки, переходя к животу. – Что ты делаешь? – мой хриплый голос нарушает хрупкую тишину вокруг. К моему жуткому удивлению девушка не отдергивает руки. Она лишь приподнимается на локте, глядя на меня сверху вниз. Я не могу разглядеть ее лица, и вижу только блеск незнакомых, кошачьих глаз. Она, кажется, хмурится. – Разве по температуре моего тела это не очевидно? – говорит она так, словно ничего из ряда вон выходящего только что не произошло. – Я греюсь. – Об меня? – уточняю я. – Ты видишь здесь кого-то еще? – говорит она, укладываясь обратно. У меня отнимается язык. Против ее железной логики у меня не находится никакого аргумента. Мне кажется, что это я слишком придираюсь к ней. Ведь ничего такого действительно не произошло. – Как ты здесь… – Через дверь, – устало бросает она. – Это же очевидно. – А врачи? – Ты же здесь не новенький. Должен бы знать, что обход заканчивается в час ночи, – ее голос тихий, убаюкивающий и спокойный, что самое удивительное. – В пять утра начинается утренняя проверка. Я свалю до неё. – Подожди, – я тщетно пытаюсь отодвинутся от нее, но к несчастью, лежу на самом краю. – Это неправильно. Ты же тоже пациентка. У тебя есть своя палата. – Я понять не могу, тебе места что ли мало? И этот вопрос снова вводит меня в некий ступор. Я удостоверяюсь, что места мне, даже с этой нахальной гостьей, предостаточно. Но дело тут не в нехватке места. Это ведь неправильно. Я даже не знаю ее, а вот так просто оказываться в одной постели с незнакомой девушкой, на меня не похоже. Ее руки не сдерживают меня, она действительно просто греется. И это мало похоже на сумасшествие. На что-то аморальное или пошлое. – Ну? – нетерпеливо спрашивает она. – Нет, места мне хватает, – сбивчиво отвечаю я. – Но я даже имени твоего не знаю… – Это еще зачем? Я использую тебя как грелку, знакомиться не обязательно. – Хотелось бы знать, кто использует меня, как вещь, – язвлю я. – Дженнифер, – в тон мне бросает девушка. – Стайлз, – тихо бурчу я, дивуясь абсурдности ситуации. – Погоди, тебя правда зовут Дженнифер? – Нет. Но ведь и тебя зовут не Стайлз. Ощущение будто со мной играет мое собственное воображение. Нахальная гостья натягивает покрывало до самых глаз. Я удивляюсь, как она вообще там дышит. Подобное могло случиться только со мной. И я уверен, что даже если попытаюсь рассказать кому-то, меня посчитают больным. – Откуда ты знаешь? – Ты задаешь тупые вопросы. В любой больничной картотеке указывается настоящее имя и фамилия. Ты, кажется, действительно сходишь с ума. – Ты залезла в больничную картотеку? Она ерзает на месте и нетерпеливо привстает на локтях. Даже в темноте несложно разглядеть ее яростный взгляд. – Я уже жалею, что выбрала именно тебя, парень. Я хочу выспаться и не мерзнуть больше, а не выслушивать всю ночь твои дурацкие вопросы. – Ты же влезла в мою кровать, – буквально кричу я. – Без моего спроса. – Тогда я просто уйду. И она действительно сползает с койки. Она в такой же спальной одежде, что и я: серые штаны, белая футболка и браслет с указанием диагноза. По какой-то неясной мне причине с того момента, как она появилась в комнате, боль ушла. А вот теперь, когда она приоткрывает дверь, чтобы уйти, она вонзается в сознание такой едкой, невыносимой агонией, что я едва сдерживаю крик. – Эй, Дженнифер. Подожди, – тихо зову я, когда девушка переступает порог комнаты. Она оборачивается. В свете коридорных ламп ее лицо не выглядит таким же бледным, как у меня. У нее русые, длинные, слегка вьющиеся волосы. Ее нельзя сравнить с хрупкой Лидией. Она выглядит куда массивнее, но тем не менее, она складная и какая-то компактная, раз умащивается со мной на одной больничной койке. Я не извиняюсь. И не зову ее обратно. Но она почему-то прикрывает дверь и возвращается на свое место. Она долго смотрит на меня сверху вниз, а потом, так же без приглашения, забирается на кровать. Меня снова обжигает холод ее тела, но на этот раз это не шокирующее событие. Мы укладываемся бок о бок. Никаких вопросов и лишних слов. Просто пустая тишина и исчезнувшая в темноте головная боль. Я прикрываю глаза, вдыхая еще непривычный, незнакомый и пугающий лавандовый запах. Нет, клубничный намного родней и ближе. Этот же кажется чем-то неправильным, отпугивающим. Незнакомка греет ладони под моей больничной футболкой, хотя у нее нет на это никакого права, я все же не возмущаюсь. – Малия, – едва слышно шепчет она. – Меня зовут Малия.