Give us a little love

Leave it by it's pain,leave it all alone If I never turn, I will never grow

Сложно сказать похоже ли это на сумасшествие. Мне кажется, реальность искажена до безобразия, и напоминанием о странной ночной гостье является только запах лаванды, оставшийся на покрывале. Но ее нет. Она просто исчезла, будто ее и не было вовсе. Я думаю о том, что медленно, но верно начинаю сходить с ума. Хотя бывает ли так? Остался запах и моя затекшая рука, а самой Малии-Дженнифер рядом уже не было. Мелисса заботливо вставляет иглу в катетер. Регулирует капельницу и все посматривает на меня, словно мой вид мог ей о чем-то сказать. Не знаю, о чем она думает, и догадывается ли о том, что одна из пациенток разгуливает ночью по больнице, роется в их компьютерных данных, засыпает с незнакомыми «грелками». Эта мысль вводит меня в ступор – наверное, я должен сказать ей о сегодняшней ночи. – Стайлз, с тобой все в порядке? Я вздрагиваю от ее неожиданного вопроса, но быстро ретируюсь: – В полном. Еще не проснулся. – Тогда я разбужу шерифа, – улыбаясь, говорит миссис МакКол. – Сегодня ты можешь отдохнуть. Никаких анализов и процедур – этот день полностью твой. Можешь съездить домой, или прогуляться, или… – Я останусь здесь. Возвращаться домой, когда я только попрощался с ним? Мелисса понимающе кивает и уходит, прикрывая за собой дверь. И все же, как это будет выглядеть, если я расскажу ей о случившемся? Я провел с девушкой целую ночь, не согнал ее, не вызывал санитаров, а когда она попыталась уйти, я даже остановил ее. Такая идиотская ситуация могла случиться только со мной. Попытаться сказать Скотту? Возможно, только если он не решит, что я окончательно выжил из ума. Или отцу? Или просто промолчать об этом, потому что ничего такого не произошло. Почему так всегда? Ко мне пришла девушка. Живая. Настоящая. Наверняка, симпатичная – пусть даже нет, это не играет никакой роли – девушка. Но для начала, она тоже пациентка. Она тоже больна чем-то, что вряд ли лечится. Она упряма, слишком самоуверенна и обидчива. А ко всему прочему – она использовала меня. Непроизвольно я начинаю хмуриться, и еще больше злится на нее. Я же не разгуливаю ночью по больнице, а уж тем более не ложусь к первым встречным в кровать. У нее вообще тормоза есть? В комнату проникает свежий воздух и внутрь заглядывает отец. Он приветствует меня, о чем-то оживленно рассказывает, но я мало слушаю его. Из головы не идет наглая ночная гостья. Что за имя такое дурацкое – Малия? Есть вообще в этом мире какое-нибудь имя более нелепое, чем Малия? – Стайлз, ты в порядке? – неожиданно спрашивает отец. – Вот и я о том же. Тебя что-то беспокоит? – вмешивается Мелисса, буквально проталкивая моего папу внутрь. – Мне принести болеутоляющие? – Нет, все в полном порядке. Я все еще не проснулся. – После порции картошки и бургеров, будешь как огурчик, – обещает она, ставя на прикроватную тумбочку огромный пакет с маркой местного фастфуда. – Так не пойдет, шериф. Нужно мыть руки перед едой. – Но они чистые, – наигранно возмущается отец, демонстрируя чистые ладони. Они препираются друг с другом и это, почему-то, выглядит очень мило. Чем-то домашним и уютным веет от их мелочных споров. Отец никогда не говорил о том, любил ли он кого-то после смерти мамы. Я и не спрашивал, потому что знал, что это не так. Потому, что мама для него – как и Лидия для меня – была чем-то простым, но одновременно божественным. Мне казалось нельзя разменять божество на обычного человека. Но теперь я понимаю, как ошибся. Пусть это казалось чем-то ненормальным, но отец смотрел на Мелиссу добрым, задумчивым взглядом. Она спасала меня, поддерживала его, а заодно становилась нам очень близким человеком. И это было неизбежно с самого начала – в такого гиперчувствительного человека не влюбиться было просто невозможно. Мелисса выпроваживает его за дверь, указывая в сторону мужской уборной. И ему ничего не остается делать, как только подчинится. На языке вертится один вопрос, но я все еще сомневаюсь, стоит ли его озвучивать. – Ну, хоть с одним из вас у меня не возникает проблем, – говорит она, присаживаясь рядом. – Тебе бы поучится у отца терпению. Я практически не слышу того, что она говорит. Мой мозг – уставший, словно вымотавшийся за эти 18 лет – едва переваривает информацию. Нужна предыстория. Думай, Стайлз. Думай. – С тобой точно все в порядке? Ты ничего не хочешь мне рассказать? Шуршание пакета, и в нос ударяет приятный запах еды. Ну, же, Стиллински. Ты можешь, что-нибудь придумать. И неожиданно даже для самого себя, я выдаю: – У вас нету пациентки по имени Малия? Мелисса замирает, глядя мне прямо в глаза. Почему-то я замечаю в них такую непроглядную боль, что хочется взвыть. Она поспешно отводит глаза, отпуская пакет с едой обратно на тумбу. Что-то подсказывает мне, что я не особенно вовремя завел этот разговор. – Прошлой ночью я слышал чей-то разговор, это имя упомянули несколько раз, вот я и хотел узнать – не привиделось ли мне это? – Нет, Стайлз, – ее голос, почему-то надламывается. – Малия Тейт действительно пациентка нашей больницы. Тейт. Тейт. Слишком знакомая фамилия заставляет напрячься еще сильнее. Тейт. Малия Тейт… И я вспоминаю поздний разговор врача и безутешного мужчины, что тихо плакал на протяжении всего вечера. Это его дочь. И это она обратилась за помощью слишком поздно. Врачи делают, все что в их силах. И теперь я даже жалею, что вспомнил эти слова так скоро. – Она снова кричала? – Кричала? Нет. А должна? Мелисса поджимает губы. Она не хочет говорить об этом. Ей не положено, но она, все же, продолжает. – Это атрофация. Лобных долей мозга. Я подаюсь вперед, вглядываясь в усталые, болезненные черты лица миссис МакКолл. – То же, что у меня? – Было, – она делает акцент на этом слове, – тоже самое. Вчера пришли анализы и наши худшие опасения подтвердились. Мне сложно поверить в то, что все происходящее не выдумка, не приступ моего взбудораженного сознания. Я нервно сглатываю. Что могло пойти не так? Что могло быть хуже? Но ответ уже верится на моем языке, а Мелисса так не во время подтверждает мои догадки: – Рак.

***

– Ты вообще следишь за игрой? Я отвлекаюсь от ее зеленых глаз. Лидия Мартин улыбается мне виноватой улыбкой. Словно во всем происходящем виновата только она. Но это не так. И я знаю это, поэтому возвращаюсь к монополии. Все плохо, Мартин завладела практически всем полем. Но пару ходов в запасе все же оставались за мной. Я мог выкупить конный завод. Рак. Мог бы заложить деньги в банк. Под процент. Рак. Мог бы обменять машинный завод, на еще одну электроэнергетическую станцую. Захватив, тем самым, одну седьмую всего поля. Рак. Смотреть на Лидию одно удовольствие. Она делает вид, что увлечена игрой, но так же незаметно, как и я, поглядывает на меня изучающим взглядом. Нет, Мартин. Я занимаюсь этим профессионально вот уже семь лет. Не пытайся обыграть профи. Рак. И головная боль усиливается. Импульсы ее острого наконечника впиваются в затылок. Рак. Все, что я слышу, это страшное слово, брошенное Мелиссы. Оно будто выедает меня изнутри. Почему-то, заставляет чувствовать холод, бегающий по венам. И мне должно быть все равно. Конечно, все равно. Ведь я и не знаю этой странной девушки, с жутким диагнозом. Кроме лавандового запаха на подушках, въевшегося в нити наволочки, она не оставила мне ровным счетом ничего. Мне должно быть все равно. О чем я должен думать? О Лидии, конечно. О девушке из мечты, которая теперь сидел со мной бок о бок. Но ее лицо вдруг плывет перед глазами. Яркими, белыми полосами. Словно я смотрю на нее сквозь марлевую повязку. Я выпускаю из рук фишки, чтобы те со звоном упали на картонное поле. Рак. Слышу сдавленный крик Лидии. Надеюсь, это не предвестник моей смерти. Но, если честно, это последнее, о чем я думаю. Кажется, меня сгибает пополам. Кроме боли. Кроме боли во мне ничего и не осталось. Пульсирующей, рваной раны во все тело. Я одно сплошное повреждение. И если боль это тьма, то я в кромешном мраке. Легкие слабо впитывают кислород, не обогащая тело необходимым веществом. Как я могу об этом думать, когда все, что осталось – агония. Рак. Странная закономерность: чем хуже мне становилось, чем чаще происходили приступы, тем лучше работал мозг. Высвобождая боль, он хаотично метался в поиске морфия. Забытия, если быть точным. Он пытался довести это дело до конца. Изменить корявую запятую моей жизни, в жирную, подтекшую по краям точку. Рак. А за истерическим криком Лидии, следует знакомый голос Мелиссы. Она снова вкалывает мне успокоительное. Не то, что лишь притупляет боль на время, а то, что искореняет ее. Не короткий миг. На сутки. Чуть больше. Чтобы потом ввести порцию бесполезных лекарств, маскирующих заразу в моем теле. Но мозгу придется отключиться от реальности. И я засыпаю. Больше похоже на то, что я слышу каждый шорох в комнате, но, тем не менее, не могу пошевелится. Это не особенно страшно, если учесть, что через пару недель, а может и дней, меня вообще не будет в этой палате. Время течет в таком состоянии, как и во сне – быстро, прерывисто. Я слышу обрывки разговоров врачей. Тихий всхлип отца, а уже через секунду их разговор с Мелиссой. Врачи. Их тут было около тысячи. И каждый заходил в мою палату, чтобы прикрыть дверь. Сквозняк приносил стаю мурашек. Я чувствовал морозное дуновение ветра. И все не мог согреться. Будто все отбирало лекарство, что вколола миссис МакКолл. И врачи. Да их было около тысячи. А может, и нет? Может, и не было этого всего вовсе, а есть только мое странное, лишенное логики и смысла воображение? Знаю только, что их было около тысячи. А затем, вдруг хлопнула дверь. Я слышу шаги Скотта, его разговор с матерью и моим отцом. Он не понимает, что произошло. Наверное, я просто заснул и не мог проснуться. Возможно, это кома? А потом… Потом я слышу ее тихие шаги. Ее всхлип. То, как ее рука сжимает мое запястье и тихий, убаюкивающий голос. «Все будет хорошо» - уже давно не вранье, а мантра, которую повторяет здесь каждый третий. – …ты кричала. Голос извне. Голос Скотта. Ее тихий всхлип. – Я боялась этого … Сдерживала, как могла. А потом… Его вдруг затрясло, он, словно задыхался, и я не могла помочь, Скотт. Все произошло так быстро. И я уже не понимала, что кричу, когда вошла твоя мама… Скотт прочищает горло. Он на пределе. Он готов сорваться в пропасть истерии. – Что если ты просто испугалась? Просто испугалась за друга? Но я знаю, что Лидия не станет врать. И я бы даже улыбнулся, если бы мог. Она сжимает мою руку еще сильнее. Склоняется ко мне. И вот, я уже вдыхаю ее слабый клубничный аромат. Если меня спросят, что самое приятное в этом мире, я без зазрения совести отвечу: ее клубничные волосы, что щекочут мое лицо. Соленые капли, что попадают на кожу. И слабое касание ее губ. Лидия Мартин поцеловала меня спустя столько лет. Странная, слегка пугающая особенность Лидии заключается в том, что она кричала лишь тогда, когда кто-то был на пределе. Это происходило непроизвольно. Она называла это обременяющим даром, но на самом деле, это было жуткой наградой откуда-то извне. И она боялась этого. Но я был даже благодарен этому дару, потому что только он позволил нам объединиться. Искать выход вместе: я, Скотт и Лидия. Бок о бок. Но теперь это уже не важно. Лидия Мартин кричит только тогда, когда смерть подбиралась слишком близко.