Give us a little love

Keep the door ajar,when I'm coming home I'm try, can't you see I'm trying

Если представить, что жизнь – всего лишь формальность, данная нам в наказание, то я даже рад. В том смысле, что мне давно пора сваливать отсюда. Задерживаться в мире живых нужно лишь тогда, когда ты ясно видишь цель своего существования. Последнее время, все что видел я – сочувствующие взгляды. Но почему-то я был не благодарен, а зол. Порой, атрофация вызывает приступы ярости. Порой, затмевает разум болью. А сегодняшней странной ночью, наполняет тебя глупым, бесполезным отчаяньем. И ты тонешь в нем. Не замечая, как этой черной жидкости в тебе уже через край. Из этого уравнения остается только боль. Потому что больно всегда. Везде. Поминутно. Ежесекундно. Потому что боль – катализатор страха. И он с тобой ежедневно. Больно всегда. И везде. Просто иногда тебе везет, и она становится монотонной дробью молотков. Иногда ты счастливчик, что на секунду здоров. А потом ты снова мертв изнутри, но жив снаружи. Отец спит. Наконец, он покинул палату, чтобы лечь на койке в коридоре. Я уже безошибочно знаю, в какой неудобной, колющей позе он заснул. Знаю, что Мелисса, чуть позже, накроет ее одеялом. Знаю, что он тихо прошепчет мое имя во сне, что еще раз заденет сердце медсестры. И этот замкнутый круг циркулирует не первый месяц. Надеюсь, последний. А затем, в коридоре раздается шарканье неудобной, больничной обуви. Без шуршания халата – эту мелочь мой обостренный слух ловит мгновенно. Мне страшно признаться. Страшно и, что не менее удивительно, странно. Я ждал этого. Не потому, что боялся одиночества, к которому сложно привыкнуть, учитывая то круглосуточное внимание окружившее меня. Просто. Это было просто. Ждать кого-то глухой, больничной ночью. Малия входит в палату по-кошачьи тихо. И это злит меня еще больше того, что через секунду эта наглая девица окажется со мной в одной постели. Будь у этой ненормальной нож, она бы запросто убила меня. Но заметив мой хмурый взгляд, она замирает у кровати. – Какого черта ты не спишь? Этот вопрос, как и все ее поведение в общем, заставляет меня замереть в оцепенении. Уже в следующее мгновение она забирается под одеяло, кажется, посмеиваясь. – Это просто ненормально…– тихо скулю я, когда она прижимается ко мне в своей странной манере. – Тебе вообще знакомы слова «личное пространство», «такт», «человеческие нормы поведения»? Она лениво зевает. – Мне плевать хотелось на эту хрень. На твоем месте я бы занялась тем же, когда в запасе не так много времени. В голове появляются новые аргументы и доводы, но они испаряются, а я так и пялюсь на нее с открытым ртом. Ведь она права. Формальности поведения не в счет, когда ты на грани. Малия пожимает плечами, словно извиняясь. – Я называю вещи своими именами: часы тикают, и ты никогда не знаешь, когда твоя дорога перейдет в сплошную полосу без препятствий. – Сплошная полоса? – укладываясь поудобней, тихо переспрашиваю я. – У меня есть предположение, что там, – она неопределенно кивает в потолок, – все овощи. То, что остается после человека существует на правах безвольной амебы. Все, что ты можешь, ограничивается бегом без препятствий. Если не ходьбой. – По-твоему, жизнь это та же дорога, только… Она нервно ерзает, корчит недовольную гримасу. Кажется, ситуация раздражает ее. Но мне плевать, если честно. Решилась на такой откровенно тупой поступок, будь готова развлекать меня разговорами. – Я не Господь Бог, Стайлз. Это просто теория. Она обрывает весь наш разговор под корню. Девушка недовольна тем, что выбрала меня в качестве грелки. Малия то и дело ерзает, извивается где-то под боком, грея свои ледяные ладони о мой живот. Изредка я ловлю себя на том, что невольно напрягаю пресс. Произвести впечатление на девушку, что через пару дней умрет, а сегодня делит со мной постель? Почему бы и нет, Стайлз. Фактически, я лежу с трупом. От этого ни холодно, ни жарко, потому что в эту же секунду я задумываюсь о том, не поселилась ли в голове девушки та же мысль? Я тот же труп. И наш кросс начался именно тогда, когда диагноз прозвенел в наших ушах. И мы сражаемся по сей день. Кто первым сдастся? Кто уйдет первым? И чья сплошная оборвется пустынной дорогой, улепетывающей вдаль? – А иногда, хотелось бы… – ее тембр, слишком звенящий для девичьего, мнимой вибрацией отдается в моей грудной клетке. – Стать Богом? – неуверенно спрашиваю я. – И решать проблемы этих ущербных? Вроде ссор, разборок и воин? Инфляции? Терпеть жуткую игру футбольных команд? Кажется, я до ужаса туп в ее глазах. Но она, впервые, улыбается. Напряжение ее губ и щек едва ощутимо. Но что-то в ее гримасе раздражения изменилось. – Или влюблять не особенно умных брюнетов, в особо умных рыжеволосых красавиц? – ирония сквозит в ее голосе. Я нервно сглатываю. Значит, она видела Лидию. И даже она заметила то, что я упорно скрывал от Скотта все эти семь лет. Скорее, уговаривал. А вместе с тем успокаивал и себя: «я просто не появился на радаре ее жизни». Непроизвольно мои руки накрывают худые, истощенные болезнью плечи. Из надобности, ведь отекшие кисти начинают нестерпимо ныть. Но Малия вздрагивает, и улыбка мгновенно пропадает с ее лица. Худые пальцы впиваются в ткань моей футболки. Тишина пластом бетона давит на нас обоих. Но я не знаю, что сказать в свое оправдание. И есть ли этому ребячеству какое-либо оправдание. Но, в конце концов, не до утра же нам торчать в одной постели молча? – Я влюблен в нее с третьего класса… Но она тут же перебивает меня. – Звучит, как начало торжественной речи. Заканчивай с этим. Этой красавице не нужны скелеты в шкафу. – Надеюсь, это была шутка, – фырчу я. – И это была не речь. Исповедь, не более того. – Я не священник. – А я не грелка. Она снова приподнимается на локтях. Но на этот раз на лице только хитрая ухмылка. Малия странно прищуривает кошачьи глаза в темноте, и, кажется, будто ее глаза блестят во мраке помещения. – Ты сейчас спросишь, уйти ли тебе, но воизбежание глупых инцидентов и подобных ухмылочек, в свою защиту скажу только одно, – я облизываю пересохшие губы, продолжая чувствовать холод, исходящий от ее тела. Не уверен, что это вообще нужно произносить вслух. Но это единственное, что я мог и хотел сказать этой девушке на протяжении всего прошлого дня. – Спасибо, – получается как-то коряво, рвано и сухо, как будто я благодарю ее за не особо нужный презент на день рожденье. Малия чуть наклоняет голову в бок. Все с той же глуповатой, кошачьей манерой. – К чему бы это? И тогда мне приходится сделать то, чего я надеялся избежать. – Ты вроде обезболивающего. Мне вкалывали множество лекарств, поверь на слово. Но не одно не продержалось дольше трех суток. С тобой же все получается как-то натянуто. Ты работаешь все то время, пока находишься рядом. Мигрень, будто боится тебя. Вот, наверное, за это спасибо. На этот раз девушка не перебивает, выслушивая меня до конца. Вид ее не похож на насмешливый, удивленный или смущенный. Ей все равно, пусть это и скрыто за маской непроницаемости. Но мне стало легче. Если я умру, или умрет она, я не стану сожалеть о том, что не сказал этого раньше. Поэтому я переворачиваюсь набок, предварительно отпуская ее из вынужденных объятий. Не знаю, что ужасней, чувствовать на себе ее тяжелый взгляд или понимать, что позади тебя лежит девушка, а ты даже переспать с ней не можешь. Последняя мысль заставляет меня взбодриться: может, я иду на поправку? И это так же иронично, как и смешно. Слабоумие не дает тебе ни второго, ни третьего шанса. Ты отравлен этой заразой сразу. Вопрос в другом: сколько времени она тебе даст? Потерпит ли отсрочку? – Обогреватель и обезболивающее? – тихо бросает девушка в пустоту. – По-моему, это звучит здорово. А в следующее мгновение ее равномерное дыхание уже щекочет мою шею. Пальцы – тонкие, цепкие и длинные – впиваются в складки футболки. Она снова улыбается, растворяясь во сне. И лавандовый запах, не тревожащий меня прежде, забивается в нос, но уже не беспокоит сознания. Все в порядке, словно этот аромат становится маркером слова «безопасность». Да, безопасно. С этой небезопасной девушкой было безопасно до мечтательных мыслей о выздоровлении. Я обещаю себе, что завтра не стану удивляться ее уходу. Не буду больше заморачиваться по поводу ее ночных визитов. Вообще, забуду о том, что болен. Она – мое болеутоляющее. Я – ее грелка. И почему-то, на этот раз, я не задаю себе тупого вопроса, вроде: правильно ли это?

***

Лидия слабо улыбается, когда я заправляю рыжую прядь ее волос за ухо. Стесняется? Смущается? Чувствует себя не в своей тарелке? Определенно. И мне нравится делать это с ней. Видеть, как ее глаза вспыхивают, загораются удивленными искрами, без сожаления и вынужденных улыбок, заботы и жалости. В лучах солнца это лицо приобретает еще большее очарование. Она настоящая сегодня. И, если бы кто-то увидел ее такой, наверняка бы засмеял: ни косметики, ни дорогих шмоток, одна слабая, смущенная улыбка. – Это ты в шестом классе запихнул в мой ящик букет тюльпанов? – неожиданно выдает Лидия. Я слабо киваю. Врать ей сегодня, как и последующие несколько дней, было бы глупо. Она же пытается быть собой. Быть такой как и всегда. – Между прочим, – скрещивая руки на груди, начинает та, – я не люблю тюльпаны. И шоколад я тоже не люблю. Эти дурацкие валентинки, банальные подарки – сущий ад. Но… –… приходится терпеть всеобщее внимание, благосклонно относясь ко всем этим до чертиков влюбленных брюнетам, – вмешиваюсь я. Лидия слабо фыркает, закатывая глаза. – И кстати, я в курсе на счет тюльпанов. И шоколада тоже. А еще плюшевых мишек и заколок для волос. А еще, по-моему, сладкой газировки. И дешевой косметики. И ненужной косметики. Или косметики, которая у тебя уже есть. И блокнотов на застежках. И сладостей. И аксессуаров, потому что у меня отвратный вкус на эту чушь…– выдаю я, как на духу. Зеленые глаза раскрыты от удивления. Она смотрит на меня так, словно вот-вот заплачет. Мне бы этого не хотелось, но слова сами сорвались с языка. Она должна знать. И я слабо улыбаюсь Мартин. Ее волосы слабо подрагивают на прохладном ветру. И я чувствую то же тепло, что и обычно. Безграничное, оно заполняет меня до краев. Но почему-то, я (уже) не знаю что это. На улице пустынно и малолюдно. Здесь еще несколько таких же безнадежных, как и я. Некоторые из них уже не могут передвигаться самостоятельно и рядом, едва ли не круглосуточно, курица-наседка – медсестра. Они шуршат рядом с пациентами своими продроглыми голосами, навевая еще большую безнадегу. В шуме ветра и едва уловимом холоде приближающегося дождя, это выглядит так, словно они посредники между жизнью и смертью. Сопровождающие в последний путь, которые хотели бы сократить это мучение. – Стайлз… – Все в порядке, идем внутрь, – вставая со скамьи, говорю я. И она соглашается, потому что другого выхода у нее нет. Мы бредем по широкой алее. О чем думает Лидия, для меня всегда было загадкой, но теперь сказать, что именно поселилось в ее рыжей голове не сложно. Жалость. Страх. Вина. Она винит себя в безответной любви, которая безответна до сих пор. Усталость наваливается на меня плотным, пыльным покрывалом. И холод. Жуткий холод, который все чаще приходит вместе с болью. Я просто не могу не думать об этом ознобе, теребящем меня из часа в час. Я мерзну так же, как и Малия. И боюсь даже предположить, не поселилась бы другая, более отвратная, более жестокая и беспощадная зараза где-то в моем теле? Малия. Рак. Безопасность. Или скорее так. Безопасность – Малия – Рак. Сухой кашель забивает легкие. Я вздрагиваю от каждого удушливого приступа. И Лидия опасливо сжимает мою ладонь, помогая выпрямиться. – Ты в порядке? Замерз? Я неопределенно киваю, стараясь забыть о странной системе, которую выстроил мой мозг. Но страшно представить, насколько точно он подметил эту последовательность. Безопасность, окружавшая девушку с одной стороны, рушилась благодаря болезни с другой. Малия едва держалась между этими крайностями. Срываясь и прячась в моей постели. И мне снова жутко – я слишком хорошо понимал ее. В это мгновение, со стороны выхода раздается жуткий, душераздирающий вой. Чьи-то крики. Нас расталкивает группа санитаров, мчащихся куда-то вглубь аллеи. Наши руки с Лидией находят друг друга мгновенно, но я (вынужденно) выпускаю ее ладонь, чтобы сорваться. Бежать. Бежать настолько быстро, насколько к этому было предрасположено мое уставшее тело. Мартин остается позади, а, даже опомнившись, она вряд ли догонит меня, чтобы остановить. Вой повторяется. Похоже на человеческий, но отчего-то он был лишен всякого рассудка. Болезненный. Отчаянный. Глухой. А уже в следующее мгновение – знакомый. Меня прошибает пот, когда санитары впереди меня отскакивают в сторону. Широкоплечие мужчины, не младше тридцати, настороженно пятятся назад. Кто-то из них закрывает меня спиной, кричит мне, чтобы я убирался. Но я делаю шаг вперед. И замираю. Волосы, оттенка золота, сбиты в клочья. Наконец, я узнаю, что ее глаза цвета карамели. Понятия не имею, как быстро разглядел в этих черных полукружиях сладкое лакомство. Широко раскрытые глаза блуждают по окружающим. Словно она ищет кого-то. Словно пытается узнать кого-то. По правую руку от нее кто-то стонет от боли. Я узнаю в белолицем человеке того самого отца, что плакал у моей палаты. Он кричит, называет ее по имени, но она лишь шарахается от него в сторону. Она не подпускает никого ближе, чем на метр. Скалится. Отчего-то кричит. Болезненно, до красных следов, царапает свои плечи. А потом, что-то щелкает в моем сознании. Безопасность – Малия – Рак. И лавандовый, терпкий, трепетный запах забивается в ноздри, грея изнутри. Я не задаю себе тупых вопросов больше. Это излишество, которое не может позволить себе человек, которому осталось не так много времени. Я все дышу, стараясь надышаться этим лесным, диковатым запахом, чуждым мне прежде. Прерывистые крики, вырывающиеся из ее груди, стихают. Сильнодействующее снотворное. Она проспит не меньше суток. Малии запретили приходить ко мне этой ночью. Но все же спрашиваю себя. Почему она оказалась в моих объятиях? И почему, наконец, успокоилась? Но, если не у меня, то у нее всегда найдется лишний, обезоруживающий аргумент. – Стайлз. Последний, тихий шепот, сорвавшийся с больных губ.