Give us a little love

Running from yourself, it will never change If you try you could die

– Почему она помнит этого щенка, и не может вспомнить родного отца, доктор?! Крик незнакомого мне человека застревает в ушах, и я не слышу ни единого слова, что говорит мне Мелисса. Я растворяюсь в этом крике. Он пульсирует, пенится где-то в голове, вызывая во мне новую, ответную волну боли. С этим ничего нельзя поделать. Этого никак не изменить. Это – принятие. Принятие боли, реальности, мелочей, из которых теперь состоит моя жизнь. Но мама МакКолла обеспокоенно водит перед глазами фонариком, в надежде, что я все же откликнусь. Глаза проедает легкой болью. Голос отца Малии исчезает. Его увели под руки из моей палаты около часа назад, а моя реакция слегка затормозила процесс осязания окружающего меня мира. – Стайлз, ты слышишь меня? – надрывающийся тон Мелиссы приводит меня в ужас. – Да-да, со мной все в порядке. – Я только что спросила тебя: откуда ты знаешь Малию? – в лоб спрашивает медсестра. – Не ври мне, пожалуйста. – Мы виделись пару раз, сейчас уже и не вспомнить где, – односложно выдаю я, в надежде, что это звучит правдоподобно. Но Мелисса слишком хорошо знает меня, а потому на ее лбу залегают морщинки сомнения. Она прожигает меня взглядом, заодно регулируя поток жидкости в капельнице. – Мы же договорились не врать… – Я бы сказал, честно, – прерывая ее речь, говорю я. – Все, что я знаю: я помню эту девушку. И тогда миссис МакКолл возвращается к своему привычному делу. Она опрашивает меня. Каково мое состояние? Как сильно болит голова? И, если болит, то, как я могу описать эту боль по десятибалльной шкале? Как часто я принимаю антидепрессанты, успокоительные? Как часто случаются приступы? И как я могу описать их по десятибалльной шкале? Вопросы – это хорошо. Они отвлекают мое внимание. Хотя бы на мгновение. Потому, что все мысли занимает ее лицо. Сбитые в клочья волосы, цепкие пальцы, ледяная кожа. Дурацкое имя. Существует ли в мире более нелепое имя, чем Малия? Но я привык к нему, если честно. И, чем чаще я повторял его, тем легче становилось. Головная боль боялась не только ее самой, но даже ее имени. Малия. Странная, испуганная девушка, с испорченной психикой. Чем чаще я поворачивался щекой к подушкам, тем глубже в легкие забивался этот пронизывающий, лесной запах лаванды. На самом деле, я уже не боялся его, как раньше. Он не отпугивал и не вызывал больше противоречивых чувств. Он успокаивал. Беспокойный, сбитый запах заставлял чувствовать себя безопасно. Мелисса заставляет меня поесть. Укутывает меня. Отсоединяет капельницу от катетера. А затем, украдкой, целует меня в лоб. – Где бы вы ни встретились, Стайлз, ты явно запал ей в душу, – шепчет она, выпуская меня из объятий. Что-то будто щелкает в моем сознании, и ненужный вопрос сам слетает с моих губ. – С чего ты взяла? Мелисса улыбается, выключая свет в палате. Я слышу шуршание ее халата, а затем скрип, закрывающейся двери. Но все же, она отвечает: – Она помнит тебя. Только тебя, Стайлз. Эта ночь становиться все более беспокойной. На этот раз жужжание ламп в коридоре, шум ходьбы докторов, шуршание медицинских карточек и стерильных халатов – последнее, о чем я могу думать. Последнее на что я могу отвлекаться. Все мои мысли странным образом занимает ее кошачья походка. Тихое сопение над ухом, и хмурый взгляд ее карамельных глаз, что были наполнены ужасом. Она боялась их. Боялась санитаров, столпившихся зевак, собственного отца, медсестер. Она пятилась. Искала убежища, спокойствия, уравновешенности. И я видел, что бесстрашной, нагловатой девушке было страшно. Малия испугалась по-настоящему, до перехватывающей дыхание боли. Но самое жуткое, самое непонятное мне, самое непривычное – я хотел ее защитить. Незнакомого мне человека, чудачки, что грелась в моей постели. Ту, что поначалу я даже ненавидел. Я так хорошо помнил, какое отвратительно чувство она вызвала во мне. Странная, глуповатая, прямолинейная она была чем-то диким в подобном месте чистоты и стерильности. Она была марким пятном неповиновения. И она умирала. Умирала где-то на этих этажах. На этих чертовых, полуживых этажах, где оттягивалась смерть. Я переворачиваюсь на бок. На прикроватной тумбе пакет с остывшей, безвкусной едой. Я не притронулся к ней, не смотря на уговоры отца и Мелиссы. Еда казалась мне ватной, а голод не чувствовался сквозь спазмы головной боли. Спит ли, Малия? Она не придет сегодня. И это слишком хорошо понятно. Снотворное продержится больше суток. И страшная мысль, всплывшая на задворках сознания, заставляет меня впиться взглядом в закрытую дверь: что, если она не проснется больше? Страх. Это, наверное, был он. Под теплым покрывалом было слишком жарко. Не хватало размеренной прохлады ее тела. Не хватало цепких пальцев, что впиваются в складки новой футболки, что мне выдали. Не хватало глупых разговоров, ее подколов, новых абсолютно фантастических теорий. Потому, что она, как и я – ходячий труп. И она уничтожает, делает больно близким, потому что надежды больше не осталось, как не осталось для них и прежней Малии. Тоже происходило и со мной. Я убивал своих родных, превращаясь в бомбу замедленного действия, что уничтожит их однажды. И в этом мы похожи. Единственная разница в наших механизмах: мы не сможем причинить боль друг другу. Я приподнимаюсь на локтях, вглядываясь в темноту вокруг. Идея формируется мгновенно. Я найду ее. Прямо сейчас. Влезу в картотеку, спрошу у Мелиссы, чтобы получить выговор, сделаю абсолютно все, чтобы прямо сейчас найти свой анестетик. Мне это нужно… А затем, происходит нечто невероятное. Взгляд цепляется за пакет с фастфудом. И я чувствую, как расплываюсь в улыбке. Все же Мелисса знает меня слишком хорошо. «143, будь осторожен». Я узнаю ее корявый почерк и срываюсь с места. Головная боль уходит на второй план, когда в голову ударяет адреналин. Какая разница, что будет завтра? Пора научится жить сегодняшним днем. Сегодняшним мгновением. Продумывать каждый свой шаг ни к чему, если ты можешь свихнутся в любое мгновение. Если я, конечно, все еще в здравом уме. Не задумываться над «моралью», «нормами поведения» и «тактом». Потому что все это откровенная херня.

***

Если бы кто-нибудь сказал мне, что я стану красться по больничным коридорам в поиске девушки, которую я едва знаю – рассмеялся бы сказочнику в лицо. Но эта история обо мне. Это я крадучись, замираю при каждом шорохе в палатах. Это мое сердце заговорчески екает и несется галопом без особых на то причин. Это мне с каждой минутой все больше кажется, что я окончательно сошел с ума. Глухое гудение ламп, и мои шаги, разбивающиеся о поверхность стен гулким эхом. Вопрос: «зачем ты делаешь это» не возникает в моем больном сознании. Молоточки не беспокоят моего слуха, а боль не пробирается к телу. Все в полном порядке, если не учесть, что я крадусь по больничному коридору. Быть может, ночной обход еще не окончен, и я без особых проблем попадусь под горячую руку санитаров. Но впервые в жизни, я молил кого-то свыше о том, чтобы это мнение было ошибочно. Перед глазами мелькают цифры. Мне не хватает воздуха с каждым медленным, шаркающим шагом. 140 Мне просто нужно чуть больше воздуха. Чуть больше пространства. Чуть больше свободы. Дыхания. 141 Просто нужно освободиться от удушающего кашля. Страха и осознания того, насколько глупо я поступаю. Происходит нечто невероятное – я улавливаю тонкий, слабый лесной запах дикого цветка. 142 Он становится практически невыносимым. Вместе с тем становится невыносимым и страх. Я думал, что не смогу зайти внутрь. Испугаюсь чего-то. Еще долго буду стоять у двери, раздумывая над правильностью моего решения. Я думал, что стану топтаться на месте, и неожиданно откроется дверь, ее уставшее, измученное лицо будет освещено неоновым светом ламп. А странные, ни к чему не обязывающие, но лишние объятия, накроют меня покрывалом. Пыльным, измученным, выжженным изнутри. Но все это лишь воображение. Потому что я уже в полутьме ее палаты. Тихо и размеренно бьется ее сердце. Такой же размеренный писк издает аппарат, что измеряет ее пульс. Малия, похоже, спит. И только сейчас понимаю, что придется идти обратно. Так же тихо и спокойно, потому что здесь меня никто не ждал. Но я шагаю вперед. Ее лицо лишилось маски испуга. Легкие морщинки, такие привычные ее лицу разгладились. Непроницаемость. Вот слово, которое с легкостью может описать Малию Тейт. Не безразличие, не бесстрашие, не безумство. Непроницаемая девушка, с лавандовым запахом, путающимся в ее волосах. Я присаживаюсь у изголовья ее кровати. Не знаю, зачем вообще поступаю так безрассудно, но я обещал себе не думать об этом. Какая к черту разница, в самом деле? Руки сами касаются прядей ее волос. Они больше не спутаны. По крайней мере не так, как раньше. Но, по-прежнему, лаванда. По-прежнему, непривычно, но, по-новому, свободно. И если я искал свободы – то я нашел ее. В такой же пыльной, безразлично холодной, отпугивающе темной, больничной палате. И если мне нужен был воздух – то я смог вздохнуть. Здесь, посреди хаоса мыслей, криков, чужих слез. Безразличия болезни, надрывной раны чужого, отцовского сердца. И ее глаз. Карамельно-темных. Безмерно теплых и диких. Почему они должны быть зеленые? Я был в этом так уверен. Зеленые. Изумрудные. Но это не зеленый. Я знал это слишком хорошо. Так же хорошо, как знал я и то, что передо мной лежит не Лидия Мартин. Уставшая, настоящая, искренняя это все еще не Лидия. Это Малия. Дикость. Это просто дикость. Лавандовая дикость. И если нужно было избавиться от страха – то девушка с мелованной кожей и безжизненным лицом стала моим убежищем. Потому, что она не причиняла мне боли. Точно так же, как не мог причинить ей боли и я. Я присаживаюсь на край кровати. Что-то подсказывает мне, что эту ночь мне придется провести в одиночестве. А затем, я зачем-то укладываюсь рядом. Стараюсь не задеть ни единого проводка, что связывает Тейт с оборудованием, и в тоже время, специально тормошу ее, как только могу. Может, она не спит? Может, одиночество не приговор? – Что ты делаешь? Хриплый, слабый ото сна голос. Меня словно подбрасывает на электрическом стуле. Но первое, что приходит в голову: – Греюсь, – а затем повторяю более уверенно. – Я греюсь. – Об меня? – насмешливо спрашивает она, глядя на меня. Она устала. Даже эти несколько слов даются ей с какой-то жуткой, непередаваемой тяжестью. Но это не останавливает ее. Малия – самое упрямое существо, которое я когда-либо встречал. И она снова обнимает меня. Но на этот раз, это не для того, чтобы поддержать температуру своего тела. И опережая мою реплику, Малия тихо шепчет: – Все меняется, знаешь. Всегда менялось, и будет меняться, даже после нашей смерти. Мир не остановится. И все будет меняться. Она не права. Не права совершенно точно. Потому, что все уже изменилось. Прежде ледяная кожа, пылала жаром даже под легкой простыней. Она горела так, словно весь день пролежала под пекущим солнцем. Малия перестала греться об меня. Малия искала холода отпущения. В надежде на то, что он прекратит ее муки. – Знаешь, когда обжигаешься, первое мгновение жар – это мороз. Он облизывает кожу перед тем, как она подвергается боли. И ты машинально суешь руку под воду, стараясь вернуть прежнюю прохладу, – ее голос слабый, больше похожий на наждачную бумагу, растворяется во тьме, отгоняя от нас мрак. – И я стараюсь вернуть прежний холод. Когда особенно больно, я начинаю дышать еще чаще, чтобы вместе с болью пришел холод. Господи, я так хочу холода, Стайлз. – Я позову Мелиссу, она позаботиться о тебе, – шепчу я тихо, не осознавая, что накрываю ее лоб своей рукой, в надежде, что это хоть как-то отгонит жар. Но Малия цепляется за складки моей футболки. Похоже, это вошло в привычку. Она останавливает меня. Шепчет что-то нечленораздельное. А затем вовсе прикрывает глаза, чтобы тихо заскулить. Частое дыхание девушки напоминает мне о том, что это не романтическое свидание. А мы не герои очередного экранного романа. Ее грудная клетка разрывается от боли. Я знаю это на каком-то интуитивном уровне. Как знал и о том, что рядом со мной должна оказаться Лидия. Я не должен думать о ней сейчас. В сложившейся ситуации я должен позвать Мелиссу, врача, санитара, кого угодно. Лишь бы это помогло Малии. Но не могу. Не могу оторвать ладони от горящего лба, а взгляда от сцепленных губ Лавандовой Дикости. Сквозь очередной всхлип, она шепчет: – Ты греешься об меня… – Господи, заткнись. Ради всего святого. Она ухмыляется. По-прежнему дикая, несгибаемая, несломленная. – Ты знаешь меня всего несколько дней, а уже лезешь ко мне в постель, Стилински. – Не я начал эти марафоны по ночной больнице. – Но ты продолжил хорошую традицию, – резко вздохнув, улыбается девушка. – Я надеялась, что ты придешь. Я пытаюсь сдержать улыбку. Глупую, неуместную улыбку, которая появляется на лице. Она все так же беспристрастно разглядывает мое лицо, цепляясь за меня так, словно я мог ее уберечь от неизбежного. Мне бы пару дней. Пару месяцев. Пару лет ждать ее в своей палате. Просто оспаривать ее теории, или выглядеть глупым, задавая очередной вопрос. Ночи напролет. Чувствовать дикую усталость, такую же неуместную, как и дискомфорт при первой встрече. Встречаться с Лидией, чувствовать ту любовь, что грела меня изнутри. Вспоминать нелегкие времена вместе со Скоттом. Улыбаться отцу, деля ужин на двоих. Обсуждать школьную жизнь вместе с Мелиссой. И ждать ночи. Жить день ото дня, ради ночи. А затем, в какой-то слишком неожиданный, тихий момент, она, наконец, успокаивается. Ее грудь больше не вздымается так, словно она задыхается. А руки выпускают мою ладонь. Она открывает глаза, чтобы так же тихо, хрипло взмолится: – Забери меня...