Give us a little love

Give us a little love We never had enough

В полупустом автобусе подмигивает одна единственная лампа. Запах сырости, что протискивается сквозь щели, наполняет кабину каким-то особенным вкусом безнадеги. Вкусом осени. Чего-то отмирающего.Чего-то, рано или поздно, возрождающегося. Это беспрерывный цикл, который нерушим спустя миллионы лет. Но он вряд ли распространяется на человеческую жизнь – если ты умер, на твое место придет кто-то другой. Кто-то, видимо, более удачный. Думая об этом, раскачиваясь в такт трясущемуся автобусу, я оборачиваюсь к своей попутчице. Моя куртка, скрывала ее больничную одежду вместе с белой полоской браслета. Мне повезло чуть больше. По правилам всякая домашняя одежда, отправляется домой вместе с родственниками. Только не в том случае, если мама твоего лучшего друга работает в больнице. Я касаюсь ее лба рукой. Он слегка влажный от того, что Малия не отрывалась от окна. В надежде увидеть в ночной кромешной тьме что-то новое? Скорее, в поиске заветного холода. – Куда мы едем? – в который раз безуспешно, спрашиваю я. – Увидишь, – в тон мне, бросает она. Этот кратковременный диалог начинает надоедать. Мы проделали такой путь. Едва не попались у входа. Нас наверняка засекли камеры. Возможно, даже санитары. Но это чудо. Мы покинули больницу под покровом ночи, пересели в такси, чтобы отправится на автобусную станцию, словно беглецы, заметающие свои следы. Хотя на самом деле так оно и было. Малия молчит большую часть времени. Молчит или задыхается. Иногда хватает меня за руку, чтобы приложить ее ко лбу. Иногда подолгу смотрит на меня, так, что краска заливает мое лицо до кончиков ушей. А иногда просто сопит над ухом. Только тогда, когда боль отпускает ее легкие. Чтобы ободряюще улыбнутся мне, ей просто не хватает сил. Автобус притормаживает у остановки и тогда Тейт шепчет: – Следующая. Я с трудом разбираю дорогу. В потемках и не поймешь, куда в очередной раз свернул автобус. Не знаю этого маршрута, улицы, района Бейкон-Хиллс. Если мы все еще в родном городе. Но Малия молчит. А даже, если она попытается меня убить, у нее это вряд ли получится. Приступов нет. Головной боли тоже. Она скрылась. Свернулась в потаенном уголке сознания, в надежде, когда кончится действие антидота. Она выжидает, чтобы покончить со мной. Надеюсь, перед смертью я смогу вздохнуть полной грудью. Тейт касается моего лба рукой. Она, словно читает мои мысли. – Нет. Не болит. – Тогда, я просто отличный антибиотик. – Обезболивающее, – поправляю я. – Одна бесполезная херня, – убирая руку, пожимает плечами девушка. – Жаль, что ты не можешь так действовать на меня. Но было здорово быть для кого-то чем-то нужным. – Ты и будешь… – Стайлз, – резко прекращает она, – я уже давно не верю в единорогов. Тебе тоже пора бы перестать. По коже пробегает стая мурашек, когда я узнаю в ее словах, свои собственные. И теперь необоснованные отцовские слезы становятся понятными. Боль, не отравляющая, не съедающая боль от этой заразы, стягивает грудную клетку. Чувствую, как где-то поперек горла становится ком. И его не сглотнуть, не протолкнуть дальше. Не избавиться и от этого гнусного, всепожирающего чувства вины, которой не должно быть. Но я виноват. Виноват в том, что у нас нет времени. У нас никогда не было времени. Нас никогда не было. Нехватка тягучего месива убивает. Убивает и то, как она смотрит на меня. Преданно и горделиво. Как вообще можно смешать эти два чувства? Но она смешивала. Смешивала отчаянье и насмешку над самой собой. Смешивала боль и пустую радость. Смешивала мои чувства: от лютой ненависти до беспричинной вины, бередящей душу. – Пора, грелка, – ухмыляется она, толкая меня плечом. Она кутается в мою куртку, что болталась на ней балахоном. Ей не холодно, просто от жары она пряталась в жаре, в надежде, что клин вышибают только клином. Я иду рядом, наблюдая за ней со стороны. О чем думает Малия сказать невозможно. Под маской непроницаемости и гримасы боли скрывалось что-то, чего Малия не могла выпустить на свободу. Кажется, она просто выискивает дорогу. Кажется. Так только кажется. Но я мало думал об этом. Меня беспокоило то, что я позволил ее прихоти свершиться. Теперь ее жизнь находится на грани. На грани чего-то неминуемого. Того, что могло бы произойти спустя месяцы, а теперь случится едва ли не на днях. Во всем этом только моя вина. Должен ли я оправдываться? Я подвергаю опасность не только ее жизнь, но еще и свою. И это, как минимум, заказанная дорога в рай. Улыбка сама появляется на лице. – Рай. Думаешь, он существует? – тут же спрашиваю я. Спина девушки замирает, и она, покрутившись на месте, в поисках чего-то не видимого мне, останавливается. – Я бы не слишком надеялась на это, раз мы очутились в такой заднице. Идем, – она хватает меня за рукав толстовки, таща меня в переулок. Ни души. Ни единой живой души. Холодные, промозглые от дождя улицы. Поблескивающий в фонарном свете асфальт и дома, оставленные и пустые, без единого светлого проблеска. Тишина не давит на уши, а наши шаги кажутся здесь чем-то лишним. Мы здесь «не в тему». Мы везде «не в тему». Но я продолжаю идти за ней. Уже не тащась следом, а крепко сжимая горячую ладонь. Она, как мне кажется, не имеет ничего против. Где-то вдалеке я вижу возвышающееся колесо обозрения. Темнота поглотила и его. Кроме как старой скошенной вывески где-то впереди, нет и намека на то, что это место бывает по утрам многолюдно. – Это же парк развлечений? Малия оборачивается ко мне. На лице явное пренебрежение. Насмешка. – Понял. Это же очевидно, – копирую тон ее голоса я. – А теперь давай расставим все точки над «i», – отзывается она. Этот тон – самый серьезный за все время. Мою руку все еще обжигает жар ее кожи. Не отпустить. Не отпускать. Рядом. Сейчас. – Я приглашаю тебя в свою вселенную. Здесь я провела все свое здоровое детство. А это значит, что с этим местом у меня не должно быть воспоминаний вроде: «Черт, ей осталось всего ничего». Я хочу, чтобы этот вечер был особенным, Стайлз. Это все, о чем я прошу тебя…– Она оборачивается, вглядываясь в тени возвышающихся карусель. – Это все, что у меня осталось. Я смотрю на ее горящие глаза. Лихорадочно, она продолжает сгорать от пышущего внутри тела жара. Резкие вздохи, не менее резкие выдохи. И дрожащие пальцы, что цепляются за замок куртки. В какой-то момент все те чувства на протяжения всей дороги переполняют меня до краев: злоба на самого себя, ненависть к болезни, что сжигает ее изнутри, беспомощность и чертова вина. И я прижимаю ее к себе. Заставляю чувствовать тоже, что и я. Ту же боль, тот же страх, ту же ненависть. – Особенный вечер. Я понял, – хрипло произношу я. – Только каким чудом… – Мой отец. Мой отец работает там. Все, что мне нужно было – стащить ключи от главной кабины. Подключим электричество, прокатимся на парочке аттракционов и можно возвращаться. Обещаю быть законопослушной. – Нас найдут. – Не раньше, чем наступит утро. Этот нежилой район. Дома пылятся здесь в ожидании сноса. Разве что папа может обнаружить пропажу. – Так ты помнишь его? – отпуская девушку, дивуюсь я. И мои глаза встречаются с теплыми карамельными глазами девушки, которые блестят на холодном ветру. В какой-то момент в голове появляется мысль о том, что Малия Тейт по-настоящему красива. Без яркой помады, складок тонального крема или любого другого средства. Она красива с темными мешками, залегшими под светлыми глазами. Она красива с кривой ухмылкой истрескавшихся губ. С грустным, пустым взглядом человека, смирившимся с тем, что так рьяно отрицал я сам. – Я знаю то, что он работал здесь. Знаю, что здесь прошло все мое детство. До того, как погибла мама. До того, как заболела я. До того, как все стало рушиться у меня на глазах. Но есть кое-что, что не дает мне покоя. Я плохо понимаю, почему мой мозг устроен так, как устроен. – Она медлит, продолжая тяжело дышать. – Я не понимаю, Стайлз, почему все, что я помню за эти несколько дней – это ты. Где-то в небе мелькнул всполох молнии. Он появился так же быстро, как и погас. Холодный ветер подгоняет нас, словно приглашая внутрь. Несколько запоздалый удар. Гроза. И вновь погасший всполох молнии. Так погасали жизни. Так зарождалось что-то новое. Так, зеленые, родные глаза исчезают из воспоминаний. На их место приходят карамельные, карие, с нотками ненависти, наивности и боли. Так погасает влюбленность. Так возрождается привязанность. На том самом интуитивном уровне.

***

Я не слышал, как она смеется. Настолько искренне и чисто. Словно разбившийся хрусталь, он приносит столько же сожалений об утрате. Она смеется, когда на очередном повороте мы взмываем вверх. Слышна только голосящая музыка, откуда-то снизу. Мы здесь одни, но создавалось ощущение, что подобно нашим, живым и веселым крикам, здесь тысячи таких же счастливых возгласов таких же счастливых пар. Пар? Будто бы мы могли быть парой. Нас заносит перед очередным поворотом, и я еще крепче сжимаю ее запястье. Не то, чтобы мне было страшно. Просто ощущение, что я вот-вот выпаду из своего кресла. Вместе с тем, хотелось выпасть, на самом деле. Разбиться сейчас, чтобы не разбиваться потом. Чуть более односложно, но неизмеримо больнее. Она кричит. Ликующий возглас девушки заполняет меня до краев, и, отзываясь во мне, крик выходит наружу с неясным мне гоготанием. Наверное, это счастье, которого мне уже не понять. – Никогда в жизни это не было так круто, – она повторяет эту фразу снова и снова. Больше похоже на то, что она убеждает себя в этом. Следовательно, уговаривает и меня в том, что это действительно особенный вечер. И она по-прежнему горит огнем изнутри. Он заставляет румянец на ее щеках сделаться болезненным, а не натуральным. Но это так же красиво. Тепло, неизмеримо родное, живое и струящееся, наполняет меня до краев. Это счастье, которого мне уже не узнать. Аттракционы сменяются один за другим. Между делом мы промокли насквозь под ледяным, осенним дождем. Сырость въелась и в красную толстовку и в темную, плащевую куртку. Но это излишество – обращать на такую мелочь какое-либо внимание. Есть только этот смех и неизменно разные, все более крутые, не вызывающие никакого доверия горки. Между паузами мы болтаем ни о чем. О детстве, о том, как ходили в школу, как болели, как выздоравливали, как гуляли, как проигрывали, как поддавались чувствам. О первых поцелуях мы умалчиваем. Не потому, что их не было, а потому что не уверены в том, что воспоминания, подобно остальным, вызовут улыбку. Скорее грустную, навеянную тьмой неизбежного, усталость. Мы устали бороться. Но это не выбор – это предназначение. Бороться, не смотря ни на что – не лозунг, не обещание, не пафос, а желание родных, заключенное в твоем собственном нежелании сражаться. И Малия знает об этом. И все же, когда очередной приступ, заставляет ее замереть посреди парка, она останавливается в своем неуемном желании укротить все здешние аттракционы. Нет больше и хрустального смеха. Всхлипы, резкие вздохи, задыхающийся, надрывный кашель. Мы успеваем вскочить в кабинку, что отправляется на самый верх колеса обозрения. Скрипя заржавевшими болтами, мы медленно двигаемся против часовой стрелки вверх. Холодный, пронизывающий ветер забирается под одежду, щекоча кожу. Нам приходится сесть как можно ближе друг к другу. Малия запрокидывает голову назад, тяжело дыша, не выпуская свою ладонь из моей руки. Она улыбается, глядя в темное, моросящее небо. Ее лицо даже в полутьме выглядит уставшим, белым, полуживым. – Жаль лавочки с хот-догами не работают по ночам. Во всем штате не найдешь таких хот-догов, как здесь, – в ее голосе клубится ностальгия, которая приносит боль, но я не перебиваю ее, позволяя кутаться в теплые воспоминания от здешнего холода. – Когда мама погибла, а отец не был в состоянии следить за тем, что я ем на завтрак, обед и ужин, я питалась одной дрянью. Можно сказать спасибо этой заразе – я скинула почти пятнадцать килограмм. Она говорит о собственной болезни так просто, так однозначно, словно она не убивала ее изнутри, а имела симбиотический вид жительства. Я не могу возразить, а, возможно, слишком занят ее длинными, тонкими пальцами, с прорезью вен в том месте, где ранее стоял катетер. И потому, она продолжает: – Мы жили плохо. Ни телефона, ни компьютера, одна только детская мечта – работать в парке развлечений. Так же, как и отец. А затем, стало совсем туго. Мы тратили слишком много на лечение мамы, в то время, как отец едва не спивался с горя, игнорируя предупреждения с работы. – Но ты помнишь его? – тихо спрашиваю я. Малия поджимает губы, не сводя пустого взгляда с небосвода. Я был уверен в том, что она видит там то, чего не видят обычные люди, хотя бы потому, что она сама по себе не человек. Дикое, неприрученное, порой спокойное или скорей притворяющееся существо, что смотрит на мир иначе. – Я не помню того, кто приходил ко мне все это время. Она глубоко вздыхает, крепче обычного сжимая мою ладонь. – Ужасно хранить в себе воспоминания, и не видеть лиц, которые принесли тебе столько мгновений счастья. Это незаконченный фильм, с белыми масками на лицах, которые я никогда не увижу. Тейт пожимает плечами, слабо улыбаясь. – Все равно, что ты забудешь свою рыжеволосую красавицу, но будешь помнить каково это – любить ее. Подобное сравнение отчего-то задевает слишком личные, важные и скрытые от чужих глаз струны моей души. Не то, чтобы это было очевидно для окружающих, но подобной откровенностью не хотелось делиться ни с кем, кроме самой Лидии, которая вовсе не догадывалась о моих чувствах. Но Малия заметила это. Каким-то невероятным образом, когда увидела нас вместе – она уже знала, что творится у меня в душе. – Как ты вообще… – Это очевидно, – хрипло отвечает она. – Я видела вас вместе на аллее. Такие милые, Стайлз. Кто знает, может я поспешила с выводами, и скелет в шкафу не помешает этой красотке. – Ее зовут Лидия. – Имя под стать ей. Она действительно очень красивая, – оборачиваясь ко мне, хрипит девушка. – Знаешь, не хватает падающей звезды для полноты картины. Неизбежность, страх, отвращение к жизни и борьбе. И неожиданно – яркий лучик надежды. Я загадываю освобождение, ты – счастливо прожитую жизнь вместе с Лидией. А в результате… Следующие слова должны разорвать этот вечер. В пух и прах. На две неделимые части: до и после. И если я полон желания исправить это, то Малия не в силах выдавить из себя сожалеющую улыбку. Она обрывает любой прорастающий росток надежды. Ей сложно и страшно поверить в чудо, потому что чудес не бывает и она поняла это будучи совершенно маленьким ребенком. Мы от того и зовемся переменными – мы хотим быть замеченными, но оказываемся лишь дополнением к чьей-то прожитой жизни. Взаимозаменяемы. Но я успеваю положить свою ладонь поверх ее разгоряченных, сухих губ. – Не обязательно рушить идиллию этого вечера. В голове мелькает странная, до безумного глупая мысль: мое желание все еще со мной. Выбрал ли я беззаботную жизнь с Лидией? Кофе по утрам, слабые, сонные поцелуи и объятия в остывшей постели? Или все в лучших традициях драмы: слезы у моей больничной койки, ободряющие взгляды и такие же полупустые, понурые объятия? А если то самое чудо – это мы? Что, если все станет на свои места? Не болезнь решает, что будет дальше, а я. Я посмотрю на нее свысока, чтобы начать жизнь заново. Лидия Мартин – Лидия Стилински. Лидия. Моя Лидия. Не менее странная мысль приходит следом за ней. А что, если не Лидия? Что, если мое желание станет не эгоизмом семилетней давности, а чем-то стоящим, чем-то, что может спасти кого-то? Малия не сопротивляется. Моя рука по-прежнему касается разгоряченных губ девушки. – Это желание я бы потратил на что-то стоящее. Рука девушки, наконец, перехватывает мою, крепким кольцом цепких пальцев. – Разве Лидия – не мечта всей твоей жизни? Как там начиналась эта речь… – Исповедь, – строго исправляю я. – «Я был влюблен в нее с третьего класса», – копируя мою речь, начинает Малия. – За этими словами вряд ли следует «мы жили долго и счастливо». Особенно в данных обстоятельствах. Скорее: «Я был незамечен ею до того момента, пока не оказался в больнице». Пытается ли она задеть меня? Обидеть или осудить? Сложно сказать. Прямолинейность этой девушки не имеет границ. – На тебя, – просто отвечаю я. – Я бы потратил это желание на тебя. Впервые за эти несколько дней, я смог сделать то, что продолжала делать Малия по сей день. Шокировать. Прямолинейно. Искренне. Честно. Она отрывается от неба, чтобы взглянуть на меня. Ее глаза, как прежде, раскрыты от ужаса. Губы подрагивают, но вряд ли от столь желанного холода или ненавистной жары. По ее худому, бледному лицу стекают капли моросящего дождя. Грудь вздымается в очередном захлестнувшем ее приступе. Моя рука, сжимавшая ее ладонь, оказывается пустой. – Значит, – сглатывая, начинает Малия, – на меня? Я киваю. За эти несколько месяцев, это первый раз, когда улыбка трогает мои губы, куда чаще гримасы боли. – Чтобы я приходила к тебе по ночам? – Было бы неплохо. – Чтобы беспокоила тебя? Грелась? Занимала глупыми разговорами? – Да, – я снова расплываюсь в улыбке, – как раньше. – И никаких протестов? – скептически спрашивает Тейт. – Абсолютно. – Ты нужен мне, – на выдохе произносит девушка. А затем сухие, совершенно не очаровательные, не смазанные клубничным блеском губы накрывают мои. Скупой, отчаянный поцелуй, полный чего-то кроме самого отчаянья напоминает мне вкус терпкого шоколада. Он горчит только для тех, кто ни черта не смыслит в этом лакомстве. Ладони Малии везде. Она касается щек, медленно спускаясь к шее, словно боясь обжечь меня собственным жаром. Лавандовый запах впервые так близок мне. Я слышу, как все ее горло словно клокочет жидкостью. Ей трудно дышать, но она слишком упряма, чтобы прекратить поцелуй. Терпкий шоколад и запах лаванды. Малия неуверенно прерывает поцелуй. Брошенное «ты нужен мне», куда важнее кратковременного «я люблю тебя». Куда долгосрочнее. Куда честнее. Куда глубже. – А мне по-прежнему нужен антидот, – хрипло отзываюсь я. Она укладывается на моем плече, прикрыв глаза. Наша кабинка едва доползла до середины. Я стараюсь не смотреть вниз, сжимая в «вынужденных» объятиях Малию Тейт. Ту самую дикость. Ту самую странность, которую я позволил себе. Которую выбрало сердце на интуитивном уровне. В полудреме, я касаюсь ее щеки губами. Думать, нужно бы подумать о том, как вернутся в больницу. Как спасти ее. Как изменить это. Но не сейчас. Чуть позже. У нас есть время. Теперь, оно точно у нас есть. Потому что я поверю в это чудо. В то, что у меня все еще есть несбывшееся желание. И я проваливаюсь в прерывающийся, резкий сон. Она целует меня. Странными, обжигающими поцелуями. Касается меня тонкими пальцами. Смеется и улыбается. На лице нет больше впадинок в области щек – они совершенно круглые, здоровые. Лицо приобрело розоватый, живой оттенок. Малия оживленно рассказывает мне о чем-то, но я не слышу ее. Я наблюдаю за ней, как за диковинным зверьком, который по мановению какого-то невероятного случая оказался на моих коленях. Свернувшись, она продолжает свою речь. Ее руки лишились того синего оттенка и напухших вен, которыми были исчерченными ее ладони. Не похоже на то, чтобы это была другая Малия. Она по-прежнему несгибаема. Даже не слыша ее речи, я понимаю, что она спорит со мной. Но что-то изменилось. Что-то настолько важное, что не заметить этого просто невозможно. Но она молчит. Словно я сам должен догадаться, что переменилось в ней. на задворках памяти вспыхивает лицо девушки с темными кругами под безжизненными глазами. Она ужасается. Пятится. Встречается со мной взглядом. Шепчет мое имя. И все меняется в тот самый момент, когда ее тихий, пронизывающий до мозгла костей голос, становится шелестящим тембром медсестры, что занимает тебя бессмысленной болтовней. – А в результате: мы мертвы, Стайлз.