Hero.

      Я нашел себя на берегу через некоторое время – то, что прошло около получаса я, конечно же, не знал – и еще долго не мог прийти в себя. Широко распахнув глаза, я еще долго чувствовал, будто в легких хлюпает вода и все же совершенно четко осознавал, что ее там нет и быть не может. И все же, я дышал глубоко, позволяя груди вздыматься, затем опустил ладонь поверх все еще бешено скачущего в груди сердца и постарался успокоиться, как учили нас на уроках психологии. Вдох. Выдох. Все это – сон. Я должен был проснуться в своей постели. Возможно, в холодном поту, но не чувствуя больше былой мокроты озера, на дне которого остался автобус и тридцать два человека. Или тридцать один? Я совершенно точно помнил, что выбрался не сам. Помнил и свое бессилие в последние секунды, и крепкие руки поперек собственной талии и мерное покачивание собственного, уже безвольного тела, которое уперто тянули прочь от проклятого автобуса, полного безмолвными трупами. Меня передернуло, а в следующее мгновение воображение подкинуло омерзительную картину: те, кого я ненавидел, теперь находились на самом дне, с широко распахнутыми от ужаса перед смертью глазами, разорванными водой легкими и широко открытыми от удивления ртами. Потому, что жив именно я. Тот, над кем они предпочитали издеваться все это время. Тот, кому они больше ничего и когда не смогут сказать. Потому, что жив остался я, а не они. Меня пробила крупная дрожь. Внутри поселились отвратительно и совсем неуместное на данный момент чувство превосходства. В какой-то мере я был вполне доволен сложившейся ситуацией и чувствовал себя конченной скотиной от понимания того, что все сложилось именно так и я вполне счастлив, вполне доволен такому раскладу. Мне в те мгновения пришла в голову мысль, что все правильно – так и должно быть. Каждый получает по заслугам.       Тридцать один человек, оставшийся на дне в рухнувшем вниз совершенно случайно автобуса. Я вздрогнул и вновь распахнул широко веки, чтобы после прищуриться от яркого солнечного света. Тридцать. На корм рыбам пошли всего тридцать. Потому, что один из них вытащил именно меня, и я сдох бы вместе с ними, если бы не он. Так может, что-то пошло действительно не так? Может, и я вовсе не должен был выжить?       Опомнившись, я стал медленно и неуверенно осматриваться. К берегу только-только подъезжали автомобили скорой помощи, полицейские и служба спасения. Впрочем, спасать было больше некого. В такие моменты я начинал злиться – легче было совсем не приезжать, а трупы всплыли бы и сами собой.       Я медленно повернул голову в другую сторону и перестал дышать на мгновение. В паре метров от меня лежал он – мой спаситель. Я видел лишь спину с все еще мокрым форменным пиджаком, стройное тело и темно-рыжий от влаги затылок. Я медленно, неуклюже поднялся на четвереньки и, будто чувствуя всю тяжесть собственного долга весом в жизнь, поплелся к нему, чуть пошатываясь даже на четырех конечностях.       Подобравшись достаточно близко, я приподнялся и уставился удивленно на еще одного парня – того, кого я ненавидел всем своим нутром. Ким Чонин лежал рядом с Луханом на спине и больше не казался таким уж крутым парнем. Его потрясающая бронзовая кожа приобрела омерзительную синеву, а пухлые, некогда алые губы фиолетовый оттенок. Он не шевелился, а мокрая паутина волос на лбу давала знать, что выбрался он (хотя, скорее всего, вытащили его также, как и меня) совсем недавно. Он не дышал. Это было видно по замершей груди. Я даже было хотел проверить его пульс, но, протянув руку, тут же одернул себя. Нельзя. Каким бы он не был ублюдком, но именно сейчас его спокойное лицо не выражало былого нахальства. Он был одним из тех, кто больше никогда не сможет распахнуть глаза.       Опомнившись, я наконец-то обратил свое внимание и на своего спасителя. Лухан лежал на боку и сжимал пальцами песок под собой. Он не шевелился, лицо его было бледным, но подрагивающие губы и длинные ресницы с капельками воды на самых кончиках давали знать, что он все еще жив. Что он все еще судорожно хватает воздух губами, старается втянуть как можно больше в легкие и едва ли знает, что второй его спуск под воду оказался пустым. Чонина было уже не вернуть.       И тут мне стало дурно. Этот парень – человек, который никогда не отличался особой добродушностью и относился ко мне точно также, как и все остальные, теперь умудрился оставить умирать своего лучшего друга в лице Чонина (а я был уверен, что он прекрасно понимал, что Ким живым из воды уже не выберется), схватив именно меня. Я мог бы подумать, что он просто перепутал, схватил в мутной воде не того по ошибке, но нет. Мы с Чонином не были похожи совершенно. И все же, какого черта, Лу Хань?       Еще через мгновение я уже не слышал рев серен из-за собственного сердцебиения. На мои плечи опустилось теплое махровое полотенце, а поверх него и чужие крепкие руки, уводящие прочь от двух парней. Лухана повернули на спину, а затем его беспокойное лицо закрыла чужая широкая спина в синей форме.       Еще через час за мной приехали родители, но я не уезжал – я остался стоять на берегу и наблюдать с абсолютным безразличием за тем, как из воды извлекали автобус, как поднимали тела и больше не думал о том, что их больше нет. Нет больше Ким Чонина, нет тех, кто портил все это время мою жизнь. Я должен был радоваться? Сомнительное счастье, накатившее на меня в первые секунды пробуждения теперь казалось отвратительным и вызывало приступы тошноты.       Лухана увезли на карете скорой помощи двадцать семь минут назад. Я был уверен, что с ним все будет хорошо, но все же чувствовал острую необходимость поблагодарить за собственную жизнь и попросить прощения за Чонина. К тому времени я уже совершенно не думал о том, что было под водой. Не удивлялся его удивительной собранности, силе и тому, что он вообще умудрился опуститься под воду в весь этот ад еще раз, в то время как я лежал на песке пузом вверх.       Голоса мужчин из службы спасения раздавались в ушах эхом, но последние плотно засели в сознании, заставляя прокрутить каждое мгновение там – под водой. — Железная дверь у автобуса выбита. Смотри, какая на ней вмятина. Что за черт? — Расслабься, Чой, дети не способны на такое. Скорее всего, они ее выбили, а вмятина от удара двери о камни на дне.       Вмятина не была следствием удара двери о камни. Я совершенно четко помнил его крепкие руки, сжимающие обивку двух сидений и четкие удары ноги, оставляющие ужасающие вмятины в металле. Только тогда все это показалось мне невозможным, невообразимым. Человек не способен на это, даже если и отличается определенными физическими данными.       Я оглянулся на пыльную дорогу, по которой уехала скорой помощь с Луханом и еще долго смотрел туда, щурясь от садящегося солнца и стараясь привести мысли в порядок. И все же, я пережил слишком много за один день. Слишком. Сжимая крепче полотенце на собственных плечах, я поплелся к родителям, терпеливо ждущим в машине.       Спустя два дня мы с Луханом стояли напротив фотографий в рамках, перетянутых с краю черной лентой. С них на нас смотрели чужие, все еще, казалось, живые, но уже бесконечно пустые глаза. Я смотрел на них с поддельным сожалением, но не чувствовал совершенно ничего в душе. Не понимал причину похлопываний по плечу, будто люди жалели меня. Как будто я потерял кого-то значимого. Как будто они жалели, что выжил именно я. Впрочем, возможно, так оно и было.       Лухан стоял рядом со мной и слишком долгое время вглядывался в цифровые глаза Ким Чонина. Этот ублюдок на фотографии улыбался широко, обнажая белоснежные зубы, щуря хитрые глаза. Челка падала на них, оттеняя, и он не казался таким уж и плохим, хотя при малейшей внимательности можно было заметить, как черти пляшут в этих шоколадных омутах, обрамленных угольными ресницами.       Я едва заметил движение рядом и успел опомниться, как Лухан мерными шагами пошел прочь. Он не собирался больше оставаться на церемонии, полной венков, фотографий и родителей, жалеющих собственных детей. Потому, что он, также, как и я, прекрасно знал, что каждый из них в тайне завидовал, что в живых остались именно мы с ним, а не их сын или дочь. Я не осуждал их. Понимал. И все же, находиться там больше не видел никакого смысла. Я пошел следом за Луханом, чтобы произнести слова, которые стояли комом в горле еще с тех пор, как осознал все произошедшее. Я схватил Лухана за ледяное запястье (хотя на улице было достаточно тепло) и, потянув к себе, заглянул в глубокие ореховые глаза, которые только сейчас показались мне чем-то невероятным. Темные прожилки внутри будто сплетались, убегая от зрачка к обводке глаза, а густые ресницы отбрасывали ветвистые тени на светлые скулы, не тронутые живым румянцем. Лишь тогда, когда он выгнул бровь дугой и слегка пошевелил рукой, которую я все еще сжимал, я осознал, что стою так уже слишком долго. Я проглотил отвратительный ком в горле и начал совсем тихо и неуверенно, вновь начиная шепелявить, как это было в детстве. Я думал, что избавился от этого дефекта речи лет так шесть назад. — Спасибо, Хань. За то, что вытащил тогда меня.       Он коротко кивнул и вновь дернул рукой, на что я тут же отпустил чужое запястье и поспешил спрятать свои неожиданно онемевшие пальцы в глубокие карманы черных штанов. — Я хотел бы спросить у тебя кое-что, — он вновь кивнул, будто давая разрешения, — почему ты вытащил именно меня? Почему не Чонина? — Он бы все равно уже не выжил, — Хань пожал плечами, а я замер, широко распахнув глаза от его последующих слов, — ты пробыл под водой четыре с половиной минуты. К тому моменту, когда я вытаскивал тебя – все были уже мертвы.