Дом для Солнца

Сознание возвращалось медленно, нехотя, словно долго блуждало где-то в густой темноте и никак не могло найти дорогу обратно к телу. Сначала пришёл запах дыма. Не резкий и удушливый, как бывает после пожара, а тёплый, почти домашний запах небольшого костра, разведённого на сырых ветках и осторожно прикрытого от ветра. Затем к нему примешались горькие травы, кровь, холодная влага камня и ещё что-то острое, лекарственное, от чего в горле становилось сухо. Хината попыталась вдохнуть глубже и тут же пожалела об этом — боль в боку вспыхнула с такой яростью, что всё тело невольно выгнулось, а из груди вырвался короткий, сорванный вдох, слишком слабый для крика и слишком постыдный для стона. — Тише, — произнёс рядом чей-то голос. — Швы разойдутся. Хината распахнула глаза и мир расплылся перед ней неясными пятнами: низкий каменный свод, отсветы огня на серой стене, тёмный силуэт, склонившийся рядом, и чьи-то руки, удерживающие её за плечо с такой осторожностью, будто малейшее лишнее движение могло повредить ей ещё больше. Инстинкт сработал раньше разума. Хината резко дёрнулась в сторону, пытаясь нащупать кунай, но пальцы схватили только пустой воздух и грубую ткань чужого плаща, которым она была накрыта до груди. Оружия рядом не было. Этого оказалось достаточно, чтобы остатки сна слетели с неё мгновенно. — Где мои вещи? — голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо, и от этого стало ещё неприятнее. Склонившийся над ней мужчина не отпрянул. Теперь, когда зрение немного прояснилось, Хината узнала высокого темноволосого нукенина из ущелья. Кицу сидел рядом на корточках, держа в руках окровавленную полоску бинта. Лицо его в неверном свете костра казалось резче и старше, чем прежде, а взгляд, внимательный и почти сердитый, скользнул по ней так, как смотрят на слишком упрямого пациента, не желающего понимать очевидное. — В двух шагах от тебя, — ответил он спокойно. — Кунаи тоже там. Не советую хвататься за них раньше, чем вспомнишь, как стоять. Хината медленно повернула голову. Рюкзак действительно лежал у стены, рядом с аккуратно сложенным жилетом, подсумками и хитай-ате. Оружие не было спрятано, но отодвинуто достаточно далеко, чтобы раненая куноичи не перерезала кому-нибудь горло в первые секунды после пробуждения. Предусмотрительно. Унизительно. Разум понимал необходимость подобной осторожности, но гордость, ещё слишком живая даже под слоем боли и слабости, отозвалась глухим, тягучим раздражением. — Вы перевязали меня? — Был выбор оставить тебя истекать кровью посреди ущелья, но Киоши почему-то решил, что это испортит ему день. — Ничего я не решил! — возмутился мальчишеский голос где-то у костра. — Ты сам сказал, что если её не зашить, она не дойдёт даже до перевала. — Вот видишь, — Кицу даже не обернулся. — Очень веская причина. Хината перевела взгляд к огню. Мальчик сидел напротив, обхватив колени руками, и смотрел на неё так откровенно, что любой другой человек наверняка смутился бы, однако в его глазах было не праздное любопытство, а какая-то странная, почти голодная жажда понять. Киоши теперь казался младше, чем в ущелье, худым, остролицым, с тёмными волосами, слишком похожими на волосы Кицу, и большими глазами, в которых время от времени вспыхивало то самое упрямство, что заставляет детей бросаться вперёд прежде, чем взрослые успеют объяснить им, насколько мир опаснее их представлений о нём. Чуть дальше, у входа в пещеру, сидели близнецы. Рыжеволосый, тот самый насмешливый, лениво крутил в пальцах тонкую металлическую иглу, время от времени поглядывая наружу, где за каменным выступом уже сгущались сумерки. Второй устроился рядом, молчаливый и собранный, с мечом на коленях. Их сходство было настолько явным, что различать братьев приходилось не по лицам, а по выражению глаз — у первого взгляд жил, смеялся и цеплялся за каждую возможность превратить происходящее в шутку, у второго же оставался мягким, но настороженным, словно он давно привык быть тем, кто удерживает брата от лишнего шага к пропасти. — Сато, — представился рыжий, поймав её взгляд, и чуть приподнял руку. — На случай, если ты проснулась достаточно, чтобы хотеть знать имена людей, которые не дали тебе умереть. — Широ, — негромко добавил его брат. Кицу затянул новый слой бинта, и Хината, несмотря на все усилия сохранить лицо, судорожно вдохнула сквозь зубы. — Терпи. — Я терплю. — Заметно. Сато тихо фыркнул. — Кицу, у тебя невероятный дар успокаивать раненых женщин. Уверен, в госпитале Конохи тебя ждали бы с распростёртыми объятиями. — В госпитале Конохи меня бы сначала попытались арестовать. — И были бы правы. Хината молчала, стараясь не прислушиваться к их голосам слишком внимательно, однако именно эта странная обыденность происходящего сбивала с толку сильнее любой угрозы. Нукенины не вели себя как подонки, готовые тут же продать её за сведения, обменять на деньги или использовать как заложницу. Они спорили о бинтах, подкладывали в костёр сырые ветки, ворчали друг на друга, будто спасение раненой куноичи Конохи было для них лишь неприятной случайностью в длинном перечне дорожных хлопот. Возможно, у Хинаты были устаревшие представления о нукенинах, но расслабляться всё же было нельзя. Добрые интонации не делают человека безопасным, как и перечёркнутый протектор сам по себе не делает его чудовищем. Эту простую истину Хината знала давно, но знать и принять — разные вещи, особенно когда просыпаешься без оружия, с зашитой раной и в окружении людей, которых любая деревня сочла бы врагами ещё до того, как они успели бы назвать собственные имена. — Зачем вы помогли мне? — спросила она наконец. Кицу закончил перевязку, вытер руки влажной тканью и только потом ответил: — Потому что ты была ранена. — Это не ответ. — Для некоторых — вполне. Хината посмотрела на него внимательнее. В его лице не было той мягкости, которую мужчины обычно пытаются изобразить, когда хотят понравиться или вызвать доверие. Скорее наоборот — Кицу будто намеренно оставался резким, сухим и почти неприятным, не делая ни малейшей попытки убедить Хинату в собственной порядочности. Возможно, именно поэтому его слова звучали убедительнее, чем обещания. — Я куноичи Конохи. — Я заметил. — Значит, вы понимаете, что я должна буду доложить о встрече с вами. Сато негромко присвистнул. — Только пришла в себя, а уже угрожает отчётом. Вот это воспитание. Широ бросил на брата короткий взгляд, и тот, по всей видимости, счёл за лучшее замолчать. Кицу тем временем взял с пола небольшую глиняную чашку, подул на тёмный отвар и протянул Хинате. Она не сразу решилась принять, слишком хорошо понимая, что пить неизвестное лекарство из рук нукенина — поступок отчаянный и крайне глупый, однако горечь во рту, слабость и пульсирующая боль под бинтами постепенно брали верх над осторожностью. К тому же, если бы эти люди хотели её отравить, возможностей у них уже было достаточно. — Обезболивающее, — сказал он, заметив её сомнение. — Не яд. Яды обычно не заваривают при свидетелях. — Некоторые заваривают. — Значит, тебе попадались более старательные убийцы, чем я. Хината взяла чашку обеими руками, отметив, что пальцы дрожали сильнее, чем хотелось бы. Отвар оказался настолько горьким, что на глазах почти сразу выступили слёзы, но уже через несколько глотков внутри стало чуть теплее, а боль, не исчезнув, словно отступила на шаг, оставшись где-то совсем рядом, готовая вернуться при каждом неосторожном движении. Кицу дождался, пока она допьёт, затем отодвинулся к стене, будто намеренно возвращая ей больше пространства. — С докладом придётся повременить. Тропа вниз завалена, вверх ты не поднимешься с такой раной, а ближайший безопасный путь к селению теперь займёт минимум два дня, если идти медленно. — Я поднимусь. — Нет. Сказано было без раздражения, но так окончательно, что Хината почти сразу почувствовала, как внутри вновь поднимается упрямство. — Вы не знаете моих возможностей. — Зато я видел твою рану. — Это не соразмерно. — В данном случае вполне. Несколько секунд они смотрели друг на друга молча. Кицу, кажется, совсем не смущало её недоверие и он не пытался сломить его в ожидании благодарности за помощь. В этом была своя странная вежливость — оставить человеку право не доверять и не благодарить, даже лежа под чужим плащом и с чужими швами в боку. — Я не пленница? — спросила Хината. — Пока не начнёшь вести себя как дура, нет. — Кицу, — укоризненно протянул Широ. — Что? — Можно было мягче. — Можно было оставить её в ущелье. Киоши нахмурился. — Ты бы не оставил. Кицу на мгновение замолчал. Совсем короткое, почти незаметное молчание, однако Хината уловила его так ясно, как если бы кто-то провёл пальцем по тонкой натянутой струне. Мальчик сказал это слишком уверенно, а старший брат не возразил слишком быстро. Между ними было что-то гораздо более прочное, чем простая привязанность, и на этой, казалось бы, незначительной паузе вдруг стало ясно — Киоши в их маленькой группе позволено говорить вещи, за которые любой другой получил бы холодный взгляд или молчаливый приказ закрыть рот. Кицу всё же отвернулся первым. — Спи, Хьюга. Утром решим, куда тебя деть. — Меня не нужно никуда девать. — Тогда утром решим, куда ты героически попытаешься уползти. Сато тихо рассмеялся, но смех его быстро стих под тяжёлым взглядом Широ. Хината хотела сказать ещё что-то, попросить вернуть хотя бы хитай-ате, узнать, где именно они находятся, выяснить, почему эти четверо оказались в ущелье почти сразу после обвала и почему среди их вещей она заметила не только оружие, но и маленький походный футляр для медицинских свитков, слишком аккуратно запечатанный для людей, привыкших жить случайными заработками. Вопросы теснились в голове, мешаясь с болью, слабостью и горьким вкусом отвара, однако веки тяжелели с пугающей быстротой, а тело, измученное кровопотерей и перенапряжением, уже не оставляло ей пространства для достойного сопротивления. Она повернула голову к выходу из горного кармана, стараясь не закрывать глаз слишком быстро. Костёр потрескивал негромко. Снаружи, за каменным выступом, вечер окончательно переходил в ночь, и где-то далеко внизу всё ещё глухо шумела река, которая должна была унести следы обвала, кровь на камнях и, возможно, саму возможность понять, кто первым сдвинул тот проклятый склон с места. — Кицу, — шёпотом позвал Киоши, явно полагая, что Хината уже не слышит. — Мы ведь не отдадим её? — Спи. — Но если её искали… — Я сказал, спи. — Ты всегда так говоришь, когда не хочешь отвечать. Пауза затянулась, но Кицу всё же ответил, слишком тихо и устало для человека, который ещё недавно говорил с Хинатой почти насмешливо: — Если кто-то устроил такой обвал ради одной девчонки из Конохи, значит, отдавать её кому попало тем более нельзя. Хината не знала, было ли это обещанием, но верить ему не собиралась. И всё же, проваливаясь обратно в темноту, она почему-то подумала не о протекторах, перечёркнутых острым лезвием и даже не о следах техники Земли, слишком ровных для случайного камнепада. Пришла мысль о том, что Кицу назвал её девчонкой из Конохи почти так же раздражённо, как Котецу называл её Хината-химе, когда пытался скрыть беспокойство за очередной нелепой шуткой. Ловить себя на подобных сравнениях было странно, и это мимолётное бессилие перед собственными мыслями раздражало.

***

Хината проснулась не сразу, а будто поднялась из тяжёлой, липкой воды, где любые мысли теряли форму прежде, чем успевали стать словами. Голова была мутной от лекарственного отвара, во рту горчило, тело казалось чужим и неповоротливым, однако боль уже не накатывала ослепительной волной, как ночью, а держалась глубоко под рёбрами ровным, тягучим жаром. Подобная боль была почти удобной — с ней можно было дышать, думать и, если проявить достаточно упрямства, даже двигаться. Хината осторожно повернула голову. Костёр почти погас, оставив после себя лишь красноватые угли, над которыми лениво поднималась тонкая струйка дыма. У входа в карман, на плоском камне, сидел Широ, неподвижный до странности, словно за ночь успел превратиться в часть серой скалы. Меч лежал у него на коленях, пальцы спокойно покоились на ножнах, а взгляд был устремлён наружу, туда, где между каменными выступами уже светлело утро. Сато спал неподалёку, закинув руку за голову и устроившись с таким безмятежным видом, будто не лежал на твёрдой породе в убежище посреди гор, а отдыхал после особенно скучного семейного обеда. Киоши дремал, свернувшись рядом с потухшим костром, но даже во сне иногда беспокойно морщился, будто какой-то неприятный сон не отпускал его полностью. Кицу здесь не было. Это обстоятельство почему-то насторожило сильнее, чем присутствие остальных. Хината медленно приподнялась на локте, стараясь не шуметь, но бок тут же отозвался резкой, глубокой болью, и ей пришлось замереть, сжав зубы так сильно, что в висках потемнело. Несколько вдохов ушло лишь на то, чтобы удержаться от постыдного желания снова лечь и закрыть глаза. Потом она всё-таки села, опираясь плечом о холодную стену, и потянулась взглядом к своим вещам. Рюкзак лежал там же, где и ночью. Оружие тоже. Её хитай-ате, аккуратно очищенный от каменной пыли, был положен поверх сложенного жилета, и этот маленький, почти незаметный жест почему-то смутил сильнее, чем сама перевязка. Куда проще было бы считать этих людей врагами, если бы они относились к ней с явной грубостью, держали вещи у себя, задавали вопросы слишком настойчиво или хотя бы смотрели так, как шиноби обычно смотрят на добычу. Но всё здесь было устроено иначе, неприятнее — ей оставили достоинство, насколько это вообще возможно для раненого человека, которого подобрали без сознания среди камней. — Не вставай, — негромко произнёс Широ, даже не повернув головы. Хината застыла. — Я не собиралась. — Собиралась. Он сказал это так спокойно, что спорить стало почти глупо. Сато, не открывая глаз, лениво усмехнулся. — Она из Конохи, Широ. Они там, кажется, считают, что если раненый не попытался встать до завтрака, то миссия провалена. — Это не имеет отношения к Конохе, — тихо ответила Хината. Рыжеволосый наконец приоткрыл один глаз и посмотрел на неё с таким видом, будто именно этого ответа и ждал. — Значит, личная глупость. Прекрасно. Всегда приятно видеть в человеке индивидуальность. Широ укоризненно взглянул на брата, однако в уголках его губ мелькнула едва заметная улыбка, слишком быстрая, чтобы назвать её настоящей, но достаточно живая, чтобы Хината вдруг с неожиданной ясностью поняла — эти двое давно привыкли разговаривать так на краю любой опасности, иначе тревога получит слишком много власти. У входа послышались шаги. Кицу появился через несколько мгновений, неся под мышкой охапку сухих веток и небольшой бурдюк с водой. В утреннем свете он выглядел ещё более усталым, чем ночью. Под глазами залегли тени, тёмные волосы растрепались от ветра, на щеке оставалась тонкая царапина, которой Хината прежде не заметила. Он бросил взгляд на проснувшуюся девушку, затем на её руку, уже почти дотянувшуюся до края плаща, и без всякого удивления поставил ветки у костра. — Пыталась встать? — Нет. — Значит, собиралась. Сато довольно хмыкнул. — Видишь, Широ, мы оба были правы. День начинается великолепно. Кицу не отреагировал. Он присел рядом с углями, быстро и ловко раздувая огонь, а затем протянул Хинате бурдюк. Она приняла его после короткой паузы, не поблагодарив сразу, потому что благодарность всё ещё казалась слишком опасной формой уступки. Вода оказалась холодной, почти ледяной, и после нескольких глотков мир стал заметно яснее, хотя слабость никуда не исчезла, лишь отступила вглубь, терпеливо ожидая следующего движения. — Где мы? — спросила она, возвращая бурдюк. — Севернее ущелья. Старый проход рудокопов, давно заброшенный. С дороги его не видно. — Вы знали о нём заранее. — Мы много чего знаем заранее. Ответ был уклончивым, но не лживым, и это раздражало почти так же сильно, как его ночное спокойствие. Хината осторожно перевела дыхание, стараясь сесть ровнее. — Мне нужно продолжить путь. Кицу подбросил в огонь несколько тонких веток. — Нет. Она подняла на него взгляд. — Это не просьба. — Я тоже не спрашивал. В голосе его по-прежнему не было грубости, и именно поэтому сказанное задевало куда сильнее. Хината медленно убрала ладонь с края плаща, под которым была туго затянута свежая перевязка, и несколько секунд молча рассматривала свои пальцы, всё ещё ободранные после падения в ущелье. Ногти были сломаны, кожа у оснований содрана почти до мяса, а на костяшках засели бурые полосы крови, впитавшейся так глубоко, что выскрести их без большого количества воды и мыла никак не вышло бы. — Вы не имеете права меня удерживать. — Не имею. — Тогда верните мне вещи. — Они лежат перед тобой. — И позвольте уйти. Кицу наконец поднял глаза. — Тебя никто не держит. Встань, пройди хотя бы до входа, не потеряв сознание, и я лично покажу тропу, которая выводит к восточному склону. Слова были произнесены без вызова, почти буднично, с уверенностью человека, заранее знающего исход. Хината посмотрела на выход из пещеры, до которого было не больше десяти шагов, и впервые за всё утро почувствовала не злость и подозрение, а тяжёлое, унизительное понимание собственной реальности. Десять шагов сейчас казались почти невозможным расстоянием. Тело, ещё вчера способное часами двигаться по ветвям, уклоняться от камнепада и удерживаться над пропастью на сорванных до крови пальцах, теперь предательски дрожало даже от необходимости сидеть прямо. Широ поднялся и, подойдя к небольшому свёртку у стены, достал из него завернутую в листья лепёшку. — Сначала поешь. Хината хотела отказаться, но взгляд сам зацепился за пищу, а желудок, пустой со вчерашнего вечера, болезненно сжался, лишая отказ всякого смысла. Широ, заметив это, не стал ничего комментировать. Он просто положил еду рядом, отступил на прежнее место и снова сел у входа, возвращая ей возможность принять помощь так, будто это было её собственное решение. Подобная деликатность почему-то показалась почти жестокой. Грубость хотя бы позволяла гордости защищаться. Хината взяла лепёшку. Несколько минут было слышно лишь потрескивание ожившего костра, шорох ткани и далёкий шум воды, доносившийся из ущелья. Киоши проснулся, сел, сонно потёр глаза и сразу посмотрел на неё с таким облегчением, будто всю ночь действительно опасался, что найденная на дороге куноичи исчезнет из его мира так же внезапно, как появилась. — Ты жива, — выдохнул он. — Киоши, — тихо сказал Кицу. — Что? Она правда жива. — Обычно люди сами это понимают после пробуждения. Мальчик насупился, но тут же придвинулся ближе, не переходя, впрочем, той невидимой границы, которую старший брат обозначил ещё ночью. — У тебя глаза снова обычные. Хината замерла. — Обычные? — Ну… почти. Они всё равно странные, но не такие, как вчера, с венами. — Это Бьякуган. Киоши произнёс название одними губами, словно пробовал слово на вкус. — Додзюцу Хьюга, — вмешался Кицу, не оборачиваясь. — В академии Травы об этом рассказывали на втором году обучения, но кто-то предпочитал сбегать на рынок вместо занятий. — Там продавали жареные каштаны, — возмутился Киоши, будто это объясняло всё. — Несомненно, более важная часть образования. Сато потянулся, зевнул и сел, растрепав рыжие волосы пятернёй. — Я бы на его месте тоже выбрал каштаны. Всё полезнее, чем слушать стариков о великих кланах, которые десятилетиями меряются проклятиями, глазами и родословными, а потом удивляются, почему половина детей вырастает с желанием сбежать куда подальше. Хината подняла взгляд. Фраза была брошена легко, почти насмешливо, но попала слишком близко. Внутри мгновенно дрогнуло что-то неприятное, давно знакомое, и она отвернулась раньше, чем кто-либо успел заметить выражение её лица. Сато, если и понял, что задел, вида не подал, однако Широ снова посмотрел на него с тем молчаливым укором, который, по всей видимости, заменял им целый язык. — Вы из Кусагакуре, — произнесла Хината после короткой паузы. Кицу подкинул последнюю ветку в огонь. — Были. — Перечёркнутые протекторы я заметила ещё вчера. — Значит, со зрением у тебя всё в порядке. — Почему вы ушли? Вопрос прозвучал резче, чем она собиралась, но отступать было поздно. Сато усмехнулся, однако отвечать не стал. Широ отвёл взгляд к выходу. Киоши неожиданно затих, и только Кицу продолжал смотреть на огонь, будто в языках пламени было что-то неизмеримо важнее их прошлого. — Потому что не всё, что называют деревней, является домом, — сказал он наконец. Хината сжала пальцы на недоеденной лепёшке. — Это удобное оправдание. — Удобных оправданий не бывает, Хьюга. Бывают те, с которыми легче просыпаться по утрам. Ей нечего было ответить. Кицу поднялся, взял у стены её папку с документами и бросил рядом с плащом, не раскрывая, хотя по тому, как уверенно он держал её в руках, Хината поняла — он уже успел прочесть достаточно. — Твой маршрут ведёт через старую каменную тропу. — Это указано в задании. — Эта тропа закрыта уже больше года. Хината медленно подняла голову. — Откуда вы знаете? — Мы ходим через эти земли чаще, чем официальные связные Ивы. После весеннего оползня там остался только один участок, которым вообще можно пользоваться, и именно он вчера рухнул тебе на голову. — Возможно, информация в Конохе устарела. — Возможно. Кицу произнёс это слово так, что оно перестало быть согласием. Хината почувствовала, как холодная тяжесть снова опускается куда-то под рёбра, туда, где уже хватало боли от раны. Старые карты, непроверенные сведения, ошибка в маршруте — всё это случалось даже в великих кланах и деревнях. Канцелярии ошибались, разведка не успевала обновлять данные, связные теряли донесения, а миссии, на бумаге казавшиеся простыми, иногда оборачивались трагедиями из-за одной неверной строки. В этом не было ничего невероятного, и именно потому мысль должна была успокоить. Выходило слабо. — В документах указано, что я должна встретиться со связным Цучикаге в селении Хагане, — сказала она. Широ, до этого молчавший, чуть заметно нахмурился. Сато перестал улыбаться. Киоши посмотрел на старшего брата, явно не понимая, почему одно название изменило настроение всех взрослых сразу. — В Хагане нет связных Ивы, — тихо сказал Широ. — Там уже три месяца никого нет. Хината очень медленно опустила недоеденную лепёшку. — Что значит — никого? Кицу подошёл к выходу и остановился рядом с братом, глядя на светлеющий между скалами перевал. — Значит, селение сожгли весной. Официально — налёт разбойников, неофициально — зачистка после неудачной сделки между местными торговцами и людьми одного из даймё. Ива делала вид, что ничего не знает, Коноха, видимо, решила знать ещё меньше. — Этого не может быть. Фраза вырвалась слишком быстро и слишком по-детски. Хината сама услышала это и почти сразу замолчала. Кицу не повернулся. — Как скажешь. Костёр треснул особенно громко, выбросив несколько мелких искр. Хината смотрела на папку с документами, лежавшую у её колен, и никак не могла заставить себя коснуться её снова. Вчера эти бумаги казались всего лишь приказом, частью понятного мира, где миссия выдаётся Хокаге, маршрут составляется разведкой, цель подтверждается союзной деревней, а шиноби выполняет то, что должен. Теперь же каждая строка внутри этой папки будто приобрела иной вес — неприятный, живой, и от одного воспоминания о поставленных печатях становилось трудно дышать. — Мне нужно связаться с Конохой, — наконец произнесла она. — С такой раной ты не дойдёшь до ближайшего поста. — Тогда до селения. — Ближайшее селение на западе. Нам на юго-восток. — Мне не по пути с вами. — Сейчас тебе вообще никуда не по пути, если говорить честно. Сато снова оживился, хотя прежняя лёгкость к нему вернулась не полностью. — В южно-восточном направлении, между прочим, есть люди, которые любят торговать сведениями, лечить сомнительных личностей и не задавать лишних вопросов тем, кто платит вовремя. Очень неприятное место, почти как родина, только дождь чаще. — Амегакуре, — сказала Хината. Название повисло между ними тяжёлой, влажной тенью. О Дожде в Конохе говорили редко и неохотно. Слишком много чужих войн прошло через эту страну, слишком много сирот, наёмников, фанатиков и призраков старых конфликтов осело в её серых улицах, где, по слухам, дождь мог идти неделями, смывая кровь с мостовых быстрее, чем люди успевали запоминать имена погибших. Для шиноби великих деревень Амегакуре всегда была местом на краю карты, удобным для чужих операций и неудобным для совести. — Ты была там? — спросил Кицу. — Нет. — Тогда не делай такое лицо. — Какое? — Будто знаешь всё необходимое. Хината хотела возразить, но промолчала. Спорить с ним было трудно не потому, что он был прав, а потому, что в каждой его реплике чувствовалась привычка к чужому осуждению. Подобные люди со временем перестают оправдываться не из гордости, а из усталости. Они уже знают, что в глазах деревень их вина доказана перечёркнутыми протекторами, а все дальнейшие объяснения не нужны тем, кто всё равно не станет слушать до конца. Киоши тихо кашлянул. Совсем коротко. Так коротко, что Хината, возможно, не обратила бы внимания, не будь её восприятие обострено болезнью, недоверием и остаточным действием Бьякугана. Кицу обернулся мгновенно. Слишком быстро для обычного беспокойства. Широ поднялся почти одновременно с ним, а Сато отвёл взгляд, будто внезапно заинтересовался собственными перчатками. Мальчик сердито нахмурился, явно недовольный этой немой, мгновенной реакцией, и торопливо отвернулся к костру. — Я нормально. — Никто ничего не сказал, — произнёс Кицу. — Потому что вы все смотрите. — Ты знаешь, почему мы смотрим. — Это был один раз. — Один раз тоже считается, если он каждый день. Хината молчала, но что-то внутри сцены изменилось. Совсем немного. Достаточно, чтобы прежняя картина — четверо нукенинов, случайно нашедших её в ущелье, — потеряла простоту. Теперь за их дорогой угадывалось другое напряжение, не связанное с ней, Конохой или рухнувшим склоном. Они куда-то спешили, но не так, как спешат за добычей или деньгами. Кицу всё время держал Киоши в поле зрения, Широ слишком внимательно следил за его дыханием, а Сато, даже шутя, каждый раз прислушивался к мальчишке раньше, чем к остальным. Хината не спросила. Сдержалась. В клане Хьюга любопытство считалось дурным тоном, если касалось чужих семейных дел, а здесь, среди людей, которые и без того имели достаточно причин не доверять ей, подобный вопрос прозвучал бы почти оскорбительно. Кицу, словно почувствовав перемену в её внимании, снова посмотрел на неё. — Мы уйдём через час. Если хочешь связаться с Конохой, доберёшься до места, где это можно сделать, быстрее с нами, чем одна. В Дожде найдётся кто-нибудь, кто за деньги передаст сообщение хоть Хокаге, хоть самому даймё страны Огня. — А если я откажусь? — Тогда Широ оставит тебе воды на два дня, Сато непременно скажет что-нибудь раздражающее напоследок, а я потрачу всю дорогу до перевала на то, чтобы объяснить Киоши разницу между гордостью и самоубийством. — Ты всё равно не оставишь её, — упрямо сказал Киоши. Кицу медленно закрыл глаза. — Когда-нибудь ты научишься молчать. — Не раньше, чем ты научишься говорить правду. Сато тихо присвистнул. — Растёт достойная смена. Широ уже не скрывал улыбки. Хината вдруг подумала, что если бы обстоятельства были иными, она могла бы счесть их почти обычными шиноби. Странными, резкими, слишком привыкшими к дорогам и опасности, но всё же людьми, в которых осталось достаточно живого, чтобы спорить из-за кашля мальчишки, ругаться у костра и заботиться о чужой ране с видом глубокого раздражения. Возможно, именно это и пугало сильнее всего, потому что мир, где нукенины могли быть такими, неизбежно становился сложнее того, к которому её приучили. Она осторожно взяла папку с документами. Пальцы легли на разорванный край обложки. Ей хотелось верить бумаге, печатям, подписи Хокаге, привычному порядку, в котором у каждого приказа есть причина, у каждой миссии — цель, у каждого пути — понятное завершение. Хотелось настолько сильно, что сама сила этого желания казалась почти доказательством обратного. — Я пойду с вами до первого места, откуда смогу отправить сообщение, — сказала она наконец. Кицу кивнул, будто другого ответа и не ждал. — Хорошо. — Это не значит, что я вам доверяю. — Было бы странно, если бы значило. — И я не снимаю с себя обязанности доложить о встрече с вами. Сато, не удержавшись, рассмеялся. — Вот теперь я точно хочу посмотреть на этот отчёт. — Сато. — Молчу, молчу. Кицу подошёл к её вещам, поднял хитай-ате и протянул Хинате так, будто возвращал не просто металлическую пластину с символом деревни, а нечто куда более личное, право на которое у неё никто не собирался отнимать. Она приняла его осторожно, обеими руками, и несколько мгновений смотрела на выгравированный лист Конохи, не двигаясь. Металл был до странности холодным. Когда Хината снова закрепила хитай-ате, пальцы почему-то задержались на узле дольше обычного. Коноха по-прежнему была с ней — на лбу, в документах, привычках, в каждом движении, которому её учили, в каждом слове, которое она выбирала прежде, чем произнести. И всё же впервые за долгие годы этот символ казался не защитой, а вопросом, на который ей ещё только предстояло найти ответ. Кицу уже отворачивался, когда она тихо произнесла: — Спасибо. Он остановился, но не обернулся сразу, словно подобные слова были для него неудобнее угроз. — Не благодари раньше времени, Хьюга. До Дождя далеко, а у нас плохая привычка притягивать неприятности. — У меня, если вы ещё не заметили, тоже. На этот раз Сато рассмеялся по-настоящему, Киоши посмотрел на неё с детским восхищением, Широ мягко покачал головой, а Кицу, всё-таки обернувшись, впервые за всё время позволил себе едва заметную, почти неуловимую усмешку. — Значит, по дороге нам будет о чём помолчать.