Геймеровское

      В окне распускался розовато-оранжевый цветок рассвета. Прохладный ветерок будто нехотя вползал в приоткрытые ставни. Было красиво и... немного грустно.       Светловолосая девушка юных лет неспешно прошлась по комнате. Она только что умылась, и прядки волос липли к ее мокрым щекам. Маленькая комната была обставлена совсем скудно: узкая деревянная кровать, письменный стол, высокий платяной шкаф... Ничего примечательного. Единственная необычная вещь в этой комнате находилась не на виду. На самом деле, о ней не стоило даже вспоминать, и уж тем более не стоило доставать ее... однако девушка не сдержалась. Слишком сильны были охватившие ее грусть и тоска по былым временам.       Опустившись на колени, она заглянула под кровать и очень осторожно вытянула из-под нее длинный сверток ткани. Когда край запылившейся мешковины был отогнут, ее ладонь опустилась на рукоять искусно вырезанного лука. Пальцы знали каждую впадинку на гибкой древесине, каждую зазубринку, полученную в бою... Такой родной и верный лук, прошедший вместе с ней через сотни сражений, сейчас лежал со спущенной тетивой. Вслед за ним девушка извлекла на свет два стальных кинжала. Как много раз они спасали ей жизнь, если враг подходил слишком близко... На глаза навернулись слезы, и девушка часто заморгала, бессильная, впрочем, перед нахлынувшей ностальгией. Ей казалось, что она чувствует ту же обиду, которую испытывает и ее оружие. Как, должно быть, унизительно после сотен сражений и побед пылиться под кроватью в одной из комнатушек Академии, прятаться от чужих глаз и лишь изредка видеть свет солнца...       Она была убеждена, что оружие тоже умеет чувствовать, и от этого было еще больнее.       После всех победоносных сражений она вдруг оказалась обыкновенной ученицей Академии и была вынуждена слушать нудные рассказы о том мире, в котором она уже побывала и который знала намного лучше, чем все здешние профессора. Лучница с трудом понимала, как так вышло. Как в одно мгновение она лишилась всего, что составляло ее жизнь...       — Мы сами заперли себя в этих клетках, — с горечью говорила она своему собеседнику ближе к полудню. — Согласились, позволили забрать нас с поля боя и сделать обычными людьми, обычными учениками... Как будто мы дети и никогда не видели реальной жизни. Как будто нужны нам эти безопасность и комфорт...       Они шли по узкой парковой дорожке, усыпанной ало-желтыми осенними листьями. Собеседник — парень ее возраста с угольно-черными волосами и немного печальным лицом — не отвечал очень долго. Чужому человеку могло бы показаться, будто он и вовсе не слушал проникновенную речь своей спутницы. Однако девушка в нем ни на миг не сомневалась. Уж она-то знала наверняка, что где-то там, в его комнате в другом крыле Академии, под кроватью или где-нибудь еще надежно спрятан изящный, но от того не менее смертоносный меч. И не было никаких сомнений в том, что время от времени он точно так же, как она, доставал свое сокровище, подставляя сверкающий клинок под теплые лучи утреннего солнца, и с грустью вспоминал былое.       — Я скучаю по тому миру, — тихо произнесла девушка и опустила взгляд.       На самом деле, в Академии им жилось совсем не плохо. Здесь были теплые кровати вместо сырой земли; на обед подавали несколько блюд, приготовленных в оборудованной кухне, а не над огоньком походного костра; имелась богатая библиотека. Но всё же... чего-то не хватало. Чего-то, что осталось там, за стенами и замками, на опасной, но манящей свободе. И не хватало настолько сильно, что порой хотелось кричать от отчаяния.       — Скоро это закончится, — негромко отозвался друг. И уже более уверенно заговорил: — Мы вернемся. Ведь не для того же мы рождены, чтобы тухнуть в этих стенах. Слышишь? Мы вернемся. Оба. Вместе.       Девушка подняла голову, по-прежнему мрачная, но не смогла не ответить на его теплую и обнадеживающую улыбку.       Дел, как всегда, было невпроворот, и вскоре они разошлись. Каждый двинулся к своему крылу. К своему спрятанному от чужих глаз, но по-прежнему родному оружию.       Оба поверили, что скоро они и правда смогут вернуться.       Рассвет следующего дня был немного теплее и чуть светлее обычного.