Под прицелом судьбы

Всю неделю Кастиэль провел на своей койке, поднимаясь с нее только два раза в день, чтобы принять у надзирателей еду и выпить немного воды. Тарелку со скользкой, почти остывшей кашей приносили дважды в день, ее просовывали в небольшое окошко, проделанное в стене где-то на уровне коленей мужчин среднестатистического роста. Когда заключенный съедал всю свою кашу, он обязан был поставить пустую тарелку на нижнюю часть оконца, потому что не все надзиратели имели снисходительность и опускались на колени, чтобы дотянуться до тарелки внутри самой камеры, даже если тарелка стояла достаточно близко. Только в этом случае посуду заключенного забирали и приносили ему новую порцию. Кастиэль понял это не сразу. Разговаривать с заключенными хотели не все, поэтому предупреждения делать было особо некому. Дошло до него только тогда, когда ему не давали еду несколько дней. На третий день его заключения еду разносил Бальтазар, и, увидев, что новенький не знает здешних негласных законов и не ел уже достаточно давно, грубо окликнул его: – Если не хочешь сдохнуть от голода, ставь тарелку на перегородку. В ответ послышались торопливые шаги. Кастиэль присел на корточки, взял тарелку, и из дыры-оконца к Бальтазару высунулась похудевшая, немного синяя рука, державшая посудину. – Так сильно не обязательно. Можешь получить по рукам. – Бальтазар сурово нахмурился и, дернув из руки тарелку, прошел мимо. С тех пор Кастиэль всегда ставил посудины на перегородку и съедал каждый раз почти всю кашу. Он явно не привык к такой еде, которая твердыми, синюшными комками неприглядно лежала на тарелке, но показывал крайнее смирение, поглощая почти все. Даже после того случая с незнакомцем Кастиэль не отказался от еды. Превознемогая боль, которая яркими вспышками била по всему паху и пояснице, он вставал со своей койки и в полусогнутом состоянии доходил до дыры, чтобы принять от надзирателя очередную порцию каши. Руки его слегка тряслись, но он списывал это на некоторую слабость, которая залегала в его мышцах. Сидеть ему первое время было больно, поэтому есть приходилось стоя. Он как можно быстрее все съедал и относил тарелку обратно, а затем возвращался к кровати, рядом с которой находился небольшой краник с холодной водой. Он поворачивал вентиль, и тонкая струя воды начинала медленно стекать на пол, пропадая потом в небольшой дыре, проделанной в полу. Когда он напивался, то снова сразу ложился в кровать, пытаясь принять наиболее безболезненное положение. И так до нового дня. Раз в неделю заключенных по несколько человек выводили в общественную душевую, где они могли принять душ и хоть как-то проследить за своей гигиеной. Бритвы и мыло были старыми и сменялись достаточно редко, но само их наличие уже радовало. Когда первый раз Кастиэль принимал душ, он испытывал небольшой проблеск радости. Встав под большой кран, позволяя жестким, но таким желанным каплям ударяться об его спину, он чувствовал себя лучше. И он каждый раз ждал этого дня. Только одно его пугало в эти моменты. До выхода из камеры, он не видел ни одного заключенного, и, когда в общем душе на него смотрел один мужчина с леденящими злыми глазами, жилистым телосложением и до дикости резкими движениями, Кастиэль ощущал, как жгучий мороз окутывает все его тело. Ему скорее хотелось одеться и скрыться обратно в своей камере, закрывшись от этого плотоядного взгляда. Позже он услышал, как при выводе из душа того мужчину по имени окликнул надсмотрщик. Тогда он узнал его имя. Его звали Аластор. Кастиэль старался держаться от него подальше. Через три недели тело Кастиэля почти уже не болело, хотя он все еще чувствовал общие недомогания и шугался любого резкого звука. Особенно он боялся, когда слышал скрип открывающейся камеры. Все внутри него сжималось, и он невольно вжимался всем телом в кровать, хватаясь пальцами за железные пружины под матрасом. Кастиэль не знал имен надсмотрщиков, но точно знал шаги каждого. Даже не видя дверь, он мог определить, кто идет к нему. Несколько месяцев тюрьмы не прошли даром. Когда дверь в очередной раз скрипнула, Кастиэль привычно вжался в койку, и на несколько мгновений у него пропало дыхание. Он помнил эти шаги. Этот надсмотрщик тогда сопровождал того человека к нему в камеру. Но, судя по шуму, он был не один. Кастиэль приподнялся на постели и, превознемогая желание отвернуться, все же посмотрел на дверь. Там стоял паренек небольшого роста и мужчина, который в тот злополучный день обработал его раны и помог ему перебраться к кровати. Каждый раз, когда Кастиэль видел его, в его сердце всплывали воспоминания. Он сразу вспоминал свои крики, побои и насилие. Но с этим чувством боролось другое. Чувство запредельной благодарности. Оно согревало. – Кевин, достань белье. – Дин прошел вглубь камеры и остановился прямо напротив кровати Кастиэля. – Здравствуйте. – Тот сразу же сел, спуская ноги на холодный пол и морщась от неприятных мурашек. Дин кивнул, всматриваясь в его лицо. Кевин тем временем скрылся из камеры, чтобы достать комплект белья. Кастиэль смотрел на Дина, не отрывая взгляда. Когда он так смотрел, Дину сразу вспоминался тот день, когда он впервые увидел Кастиэля. Ничего не изменилось. Все та же смиренность, все то же спокойствие. Хотя, нет… Что-то еще. Теплота? – Что уставился? – голос Дина был немного груб, но абсолютно спокоен. Кастиэль моментально сконфузился и слегка боязливо отвел глаза. – Я… Нет, ничего. Ничего такого, – сказал он торопливо и снова поднял глаза. – Как твое самочувствие? – неожиданно для самого себя поинтересовался Дин. – Все хорошо… сэр. Все в полном порядке. – Он неловко улыбнулся Дину, но, как только он увидел его почти безразличное лицо, его улыбка сразу сползла. Наверное, он спросил это чисто из-за вежливости. Хотя какая к черту вежливость с заключенным. Кевин вошел в камеру. Сначала он хотел просто бросить постельное белье, впрочем, так он и делал всегда, но, посмотрев на Кастиэля, он сразу замер, а потом поднес белье к кровати, более или менее осторожно кладя. – Спасибо… – Кастиэль тут же привстал в знак благодарности к Кевину. Обычно надзиратели не разменивались на услужливость. Кевин неловко посмотрел на Кастиэля. И его сердце сжалось. Он поскорее захотел покинуть эту камеру. – Дин, ты не против… Я в следующую камеру. – Он опустил взгляд и, не дождавшись ответа, вышел. – Я что-то сделал? – Кастиэль растерянно посмотрел на Дина. – Нет, забудь об этом, – Дин покачал головой и кинул взгляд на кровать. – Снимай белье. Я заберу. Кастиэль развернулся и начал спокойно стаскивать простыни. Дин стоял позади, прислонившись к стене, и наблюдал за ним. Кастиэль обратил внимание на то, что в присутствии этого мужчины ему почему-то было спокойно. Да, бывали некоторые проблески страха, когда Дин смотрел сквозь него абсолютно холодным взглядом или когда он повышал не него голос. Но в остальном он почти не шугался его. Возможно, на его психику так подействовал поступок Дина. То, что он фактически спас его. Но ведь это не означало, что опасаться этого надсмотрщика совсем не стоило. Помимо того, что Кастиэль чувствовал спокойствие рядом с ним, Дин был единственным человеком, который с ним разговаривал. Короткими обрывочными фразами, но все же разговаривал. И Кастиэль всегда ждал этих фраз. Когда ты круглые сутки находишься в замкнутом пространстве, рядом никого нет, а слышится ото всюду только лишь монотонный бред, даже самые незначительные фразы хоть немного спасают. – Вы давно здесь работаете? – после минутных раздумий Кастиэль все же решил подать голос. – Да, давно, – ответил Дин, обращая свое внимание стоящего на карачках заключенного. – А… а почему? – Кастиэль чувствовал, что за этот вопрос вполне можно было схлопотать по морде. – Тебе не кажется, что это не твое дело? – прошипел Дин сквозь зубы. – Я рискнул. – Кастиэль наконец снял грязные простынь и наволочку, развернулся и, подойдя ближе к Дину, протянул ему белье. – Риск не оправдан. Спросишь еще раз – можешь попрощаться с зубами. Кастиэль поднял руки в обезоруживающем жесте, и белье упало. Он растерянно посмотрел на Дина. – Простите. – Он опустился на корточки и начал собирать упавшие простыни и наволочки. – Почему ты такой? – Дин смотрел на него сверху вниз, но во взгляде уже не читалось никакой злости – только спокойствие. – Какой? – Кастиэль поднял взгляд. – Не знаю, чудной. Ты не орешь, не дергаешься. Черт, да ты жрешь все порции этой вонючей каши. – Дин всплеснул руками в жесте непонимания. – Какого черта ты так спокоен? Три недели назад тебя оттрахал какой-то мудак. Кастиэль болезненно сжался. – И что? – он поднял вещи и выпрямился. – То, что это нихера не нормально, чувак! Погоди-ка… А, может, тебе нравится все это? – он обвел руками комнату. Кастиэль застыл на несколько секунд. Сейчас его сердце словно разрывали на мелкие куски, поджаривая на открытом пламени. – Я заслужил это. – Он зажмурился. Дин с непониманием посмотрел на него. – Вот как. И что… – он смотрел, не отводя взгляда. – И что же ты сделал? Кастиэль открыл глаза и в ужасе посмотрел на Дина, чуть попятившись назад. – Этого делать нельзя. Нет. Нет. Никогда, – тихо заговорил он. – Ладно-ладно, тихо. – Дин, заметив состояние мужчины, быстро протянул руки и взял у того белье. – Мне пора. У меня еще тридцать камер. Он уже собирался выйти, как Кастиэль негромко позвал его. – Подождите, Дин… Сэр. Напротив моей камеры… Там всегда громкие крики… – Я знаю. Здесь такое бывает. К Фрэнку подсадили соседа. – Он бьет его? – Кастиэль посмотрел на Дина с некоторой толикой надежды, и от этого взгляда все внутри Дина сжалось. Сейчас ему захотелось, чтобы этот мужчина, в котором совершенно очевидно была видна надежда, продолжал быть в неведении и вспоминал о своем кошмаре меньше. – Да. Бьет. Вскоре наступил день, когда заключенных выводили в душ. Кастиэль как и обычно ждал этого момента и уже стоял перед дверью камеры, когда дверь открылась и за ней показался Руфус – надсмотрщик, который почти каждый раз сопровождал заключенных до душевой. Приходя в душевую, Кастиэль всегда занимал последний остающийся кран. Лезть вперед других он не мог – чтобы расталкивать остальных, у него не было ни сил, ни мышц, а хотя бы особой наглостью он не обладал. И в этот раз заняв последний кран, он встал под прохладные и жесткие капли воды. Мыла поблизости не было, но зато он нашел бритву, старую и уже порядком затупившуюся. Он не любил ходить обросшим, поэтому при каждом удобном подвернувшемся моменте старался хоть немного сбривать образующуюся бороду. Несколько капелек крови красными пятнышками упали на пол, но их тут же унесла вода – не стоило и надеяться на то, что такой бритвой возможно не пораниться. Он поднял глаза и замер. Опять этот взгляд. Аластор смотрел на него, не отводя глаз, будто пожирая все его тело. Жилистые руки были сильно напряжены так, что на них выделялись темно-синие вены. Мороз снова пробежал по коже Кастиэля. Вдруг Аластор сдвинулся с места и, по-прежнему смотря, направился по направлению к Кастиэлю. Тот сразу заметил это, и кровь в его жилах будто перестала течь на несколько мгновений. Мужчина приблизился, становясь всего в метре от Кастиэля. Несколько секунд он смотрел в его глаза, и от этого взгляда у Кастиэля подкашивались ноги, хотелось уже поскорее выйти отсюда и быть хоть под маленькой, но все же защитой собственных стен камеры. Кастиэль потянулся за своей одеждой, но не успел даже коснуться ее – тяжелый и сильный удар пришелся прямо в лицо, заставляя мужчину потерять равновесие. Он схватился за стену и сполз по ней, садясь на холодный кафель. Вниз по подбородку неприятно стекала кровь. «Разбил губу» - пролетело в мыслях Кастиэля. Когда он поднял голову, чтобы посмотреть на Аластора, того уже и след простыл. – Я же ничего не сделал… – шепотом, только самому себе сказал Кастиэль. – Подъем. – Рядом с ним возник надсмотрщик. Кастиэль заметил, что первую группу заключенных уже выводят, и сам поспешил одеться, смывая по пути кровь. Лежа на койке в камере, Кастиэль часто ловил себя на мысли, что хочет, чтобы пришел Дин. Не важно, когда. Сегодня, завтра, через пять минут, через неделю. Совсем не важно. Ему просто хотелось поговорить с этим человеком. Возможно, даже просто поговорить с ним «в одни ворота». Было не обязательно, чтобы Дин отвечал. Кастиэль понимал, что надсмотрщик не испытывает никаких эмоций, разговаривая с ним, но все же предпочитал на время его присутствия забывать об этом. Дина не было долго. Это время показалось Кастиэлю вечностью. Все же он ведь был не на свободе, и еще месяц тянулся болезненно долго. Через пять недель Дин показался на пороге камеры. Но на этот раз один, что очень удивило Кастиэля. – Проверка. – Дин прошел в камеру и сразу направился к крану с водой. – Здравствуйте, Дин. То есть, сэр… – Кастиэлю все же было неудобно называть своего надсмотрщика по имени. – Поднимайся, – Дин кивнул на кровать Кастиэля, на которой тот сидел. – Мне надо здесь все проверить. – Что проверять? Я же не рою здесь подземный ход… – он слабо улыбнулся, но все же последовал приказу Дина. – Еще бы ты рыл здесь что, – Кастиэлю показалось или уголки губ Дина действительно поползли вверх? – Это было бы проблематично, – он открыто улыбнулся впервые за долгое время. Очень долгое. Дин ничего не ответил, он лишь перевернул кровать, придерживая ее одной рукой. Заметные мускулы проступили под его формой. Кастиэль сглотнул, сразу вспоминая удар Аластора. Если тот удар разбил ему всю губу, то… что могли сделать с ним руки Дина. – Через неделю будет день прогулки, – между делом подметил Дин. – Что? Какая прогулка? – Кастиэль все еще смотрел на его руку. Дин опустил кровать, и она со стальным грохотом снова встала на ножки. Он повернулся, переводя взгляд на лицо мужчины. – Что это с тобой? Ты начал наконец херачить самого себя? – он мазнул пальцем по его щетине. – Нет. Нет, это не я. – Кастиэль поморщился от резкой боли, которую ему принесла еще свежий разрыв на губе. Аластор с тех пор постоянно бил его. Ему не нужна была какая-то причина. Он просто подходил и неожиданно ударял его по лицу. – А кто же? Ты видишь тут еще кого-то? – Дин развел руками в стороны. – Или ты чокнулся? – Нет! – Кастиэль нахмурился. – Это Аластор. В душе. – И че? Не мог ответить? – Дин приподнял брови. – Я.. Зачем… Дин закатил глаза. – Идиот. Он достал из кармана спирт, который почти всегда носил с собой. – На. Протри что ли. Разнесет ведь. – Дин протянул баночку. Кастиэль опустил взгляд на нее, смотря несколько секунд, а потом потянулся и обхватил пузырек пальцами, поднимая взгляд на Дина. – Почему вы делаете это? Тот надзиратель… Кажется, Бальтазар. Он просто усмехнулся и ушел. А вы… – он смотрел в глаза Дину. Зелень глаз мужчины сейчас больше походила на темное болото, потому что в камере было достаточно мрачно, и свет спадал только от двери. Но Кастиэль готов был поклясться, что при свете дня эти глаза заиграли бы цветом свежей травы. – Вы другой. Дин немного склонил голову. – Что ты несешь? – на переносице у Дина появилась небольшая морщинка, он внимательно всмотрелся в лицо мужчины. – Я до сих пор здесь, потому что… - «обещал Кевину оставаться человеком» – так и не закончил фразу Дин. – Короче… Дин опустил глаза и заметил, что Кастиэль до сих пор не принял бутылочку из его рук, и они держат ее сейчас вместе. - Или ты берешь гребаный спирт, или я его убираю. – Простите, – Кастиэль быстро взял баночку и, смочив спиртом палец, неосторожно мазнул по губе, сразу глухо зашипев. Жидкость разъедала рану, будто разрывала мясо на маленькие кусочки, но мужчина понимал, что это лишь временно. Капельки спирта попали на язык, и тоже неприятно обожгли его. Кастиэль зажмурился, рефлекторно замотав от противности головой. – Спасибо, Дин. Сэр, – добавил он. Кастиэль снова заглянул в глаза, и Дину показалось, что он почти привык к этому жесту этого странного мужчины. Также за все время коротких посещений камеры Кастиэля, Дин заметил, что совершенно не опасался этого заключенного. То есть он спокойно входил в эту камеру, в то время как боялся без оглядки войти в одиночку в камеру к другим заключенным – каждый сумасшедший мог легко напрыгнуть на него в приступе своей истерии. С Кастиэлем все было куда спокойнее. Дин и сам не заметил, как начинал постепенно утрачивать свою осторожность… – Дин, я могу… Мне стыдно. Но я могу попросить вас об услуге? – Кастиэль опустил глаза. – Здесь не бывает услуг, парень. – Дин старался смотреть самым холодным взглядом, на который только был способен. Этого он и боялся. Даже такое маленькое, словно капля в море, но все же сближение, разговор с заключенным мог повлечь за собой кучу неприятностей. – Я понимаю… - Он отошел к своей перекошенной кровати и сел на нее, опираясь на колени и складывая руки в замок. – Я просто… Я не хочу сойти с ума, Дин. Сэр. – Он поднял глаза. Они были полны ужаса с толикой малого сумасшествия. Сердце Дина пропустило удар. – Я не хочу стать таким. Я слышу это каждый день… Я слышу, как они стонут. И эти стоны смешиваются в моей голове. Словно густой цемент, который скоро застынет и приведет меня в такое же состояние. Я не хочу. Не хочу, – он говорил почти шепотом. – Что тебе нужно? – Дин захотел узнать это просто ради интереса, он и не думал о том, что станет выполнять просьбу какого-то начинающего сходить с ума заключенного. – Книга. – Глаза Кастиэля заблестели, но говорил он почти неслышимым голосом. – Только книга. Дин скорчил гримасу непонимания. – На кой хер тебе книга? – он выгнул бровь дугой. – Ты что, заядлый книжный червь? Раньше заключенные никогда не осмеливались просить надсмотрщиков о чем-либо. Кастиэль был первым. И эта неоправданная наглость вызывала в Дине самые разнообразные эмоции. Он даже задумался о том, стоит ли провести с ним профилактические работы. Цепь ведь не случайно всегда висела рядом с камерой… – Нет, я просто… – Он выдохнул. – Книги – это спасение. Несколько секунд Дин стоял и думал, в его голове сталкивалось множество мыслей. Он вдохнул и глубоко выдохнул, почти опустошая легкие. – У тебя уже нет шанса на спасение. – Дин посмотрел на Кастиэля стеклянным взглядом, и душу последнего будто сжали невыносимо сильными тисками, скрутили и выдернули из него. Он почувствовал почти физическую боль, такую острую, что можно было задохнуться. Дин вышел, задвигая за собой тяжелый грузный засов, металлический звон которого скользким и режущим эхом отразился в ушах Кастиэля. Он сильно зажмурился, опуская голову на колени, сжимаясь в маленький калач, еле удерживаясь от того, чтобы упасть. Кастиэль в тот день уснул очень рано, пытаясь утопить в дремоте все мысли. Раствориться в таком беспокойном, но таком желанном сне. На следующее утро он обнаружил рядом с полной тарелкой каши, прокинутой через дырку-перегородку сильно потрепанную книгу. О’Генри «Последний лист».