Под прицелом судьбы

Выходные Дина были словно долгим мигом. За все это время он дико вымотался, и поэтому какая-то злосчастная неделя не могла восполнить весь его запас сил. День пролетал за днем, обстановка вокруг не менялась – Дин почти не выходил из своей комнаты, он только спал и иногда устраивал редкие вылазки на кухню. Шторы на окнах в комнате все это время были широко распахнуты, и легкий, уже порядком прохладный ветер не прекращал прорываться сквозь них, пузыря и мягко покачивая. От этого ветерка Дину становилось легче. Ощущение постоянной замурованности, которое преследовало его, когда он находился на работе, теперь отступило. Но на его смену пришло другое, двоякое, но абсолютно точно не менее тяжелое. Оно не давало ему передыху. Он думал о Кастиэле. Он думал обо всем, что случилось днями раньше. И чувства не отпускали его. С одной стороны, Дин был полностью уверен в них. Что-то проскользнуло в его душе. Их секс не был чем-то, о чем можно было сказать: «Я ничего не соображал в тот момент». Нет, Дин соображал. И он полностью контролировал всю ситуацию, его тело, возможно, и было окутано страстью и плотскими желаниями, но разум его был абсолютно ясен. Мужчина знал, с кем он имеет дело, что все это будет иметь определенные последствия, но принимал это, с каждым падением лишней одежды на пол понимал, что именно он, если что случится, будет отвечать за все это. И, сидя дома, на своей кровати, он точно знал, что не станет бежать от всей ситуации, как подросток, который испытал первые в своей жизни чувства. Он был взрослым мужчиной, который привык за все отвечать. И он считал это единственной верной позицией. Кроме того, он совершенно точно что-то испытывал по отношению к Кастиэлю. И в этих чувствах не было ничего, что можно было бы назвать жалостью. Он воспринимал его как совершенно нормального человека. Он абсолютно точно волновался за Кастиэля всякий раз, когда не видел его долгое время, потому что знал, что с ним в его отсутствие может случиться все, что угодно. Сначала Дин не хотел признавать то, что этот мужчина занял большую часть приличных и не совсем приличных его мыслей, но это было, когда их общение только начинало зарождаться. Теперь же Дин верил Кастиэлю, верил его словам, верил, потому что знал, что этот человек был не способен совершить это преступление хотя бы физически, не говоря уже о моральном аспекте. Правда, у этого человека было весьма нелицеприятное пятно на жизни, которое нельзя будет стереть уже ничем, от которого теперь уже никак не избавиться – тюрьма. И это пугало Дина. По-настоящему пугало. Он ощущал, что, если он и дальше продолжит смотреть в синие, бездонные глаза Кастиэля, продолжит ощущать его тонкую, ранимую кожу под своими пальцами, видеть губы, которые возбуждают до дрожи, и слышать слова, от которых пробирает насквозь, все это сможет перерасти в нечто, от чего высвободиться будет уже невозможно. Дин боялся любви. Нет, естественно, он уже несколько раз состоял в отношениях, но назвать их серьезными он бы никогда не смог. Первый его опыт – одноклассница Лиза, прекрасная темноволосая и нежная девушка, в которой он не чаял души. Они встречались около трех месяцев, и с ней он был действительно романтичен, всегда подставлял свое плечо, если девушке требовалась помощь. И Дин, впрочем, как и многие подростки, думал, что эта любовь навсегда. Но в один день он понял, что юношеская любовь прошла, что в этих чувствах нет больше той искры, той невинности, которую они имели с самого начала. Они расстались. Следующей девушкой была Сара, тоже брюнетка. Она была очень маленького роста, и, чтобы поцеловать Дина, ей приходилось подпрыгивать. Кому-то это казалось умилительным, но самого Дина со временем это начинало раздражать. Эти отношения также долго не продержались. И, да, если трехдневные отношения по молодости с парнем, лицо которого Дин сейчас не вспомнил бы даже под прицелом, мужчина мог бы сказать, что гомосексуальные отношения не были для него чем-то сверхновым. Они просто переспали на вечеринке, которую устраивал их общий друг – Чак. Последующие два дня встреч проходили скомкано, а на четвертый Дин вовсе переехал с семьей в другой город, навсегда забывая имя и внешность своей последней «любви». Далее были лишь пассии на одну ночь, просто инстинкт. Но с Кастиэлем все было по-другому. Он не хотел уезжать, не хотел бросать, и эта связь была уже слишком ощутимой, и в подсознании тяжелые, но тягуче сладкие кандалы обжигали его руки. И вперемешку со всеми горячими чувствами было еще одно, которое холодной змеей пробиралось в этот огонь. Кастиэль был заключенным, который, вероятно, никогда не покинет этой тюрьмы. А пожизненные отношения с человеком, который не ждет тебя дома, а сидит на холодном полу за решеткой, Дин представить не мог – это было за рамками его понимания… Кастиэль тоже боялся. Уже ближе к обеду он проснулся с предательски сосущим ощущением в горле, что все, что произошло, было только сном. Он почти не осознавал реальность происходящего. Вероятно, он и дальше бы думал, что прошлая ночь – лишь больные мечты, если бы ноющее чувство в заду не беспокоило бы его так сильно. Но эта боль, в отличие от побоев, была приятной. Все чувства мешались в нем, создавая сложную паутину. Дин был для него человеком, которого он почти боготворил. Он был тем, кто помог ему не погрузиться в сумасшествие, тем, кто находился рядом в самые тяжелые моменты, хотя по должности от него этого не требовалось. Он был тем, кому Кастиэль мог открыть душу, тем, кто слушал, а не проходил мимо с предположениями о том, что очередной заключенный сошел с ума. Кастиэлю хотелось, чтобы Дин был счастлив. Очень хотел. И точно понимал, что счастья здесь он ему дать не сможет, даже если отдаст всего себя. У него ничего нет, нет дома, нет свободы. У него есть только казенная камера, в которой его могут пристрелить в любой момент, как бешеную собаку, казенные рубашка, штаны и книга, Библия, тоже не своя, а подаренная Дином. Он знал, что все эти отношения почти невозможны. Их можно было представить только в виде регулярного утоления плотских утех, но никак нельзя было назвать «отношениями» как они есть. Нельзя. Но только если не брать во внимания чувства, которые испытывал Кастиэль. Пока что он остерегался и обходил стороной слово «люблю». День тянулся невыносимо долго. Кастиэль знал, что Дин думает о нем, думает обо всей ситуации и в любой момент может принять свое решение. И Кас боялся. Да, он надеялся на то, что Дин решит все же прекратить их связь, и знал, что это убьет его. Но эта надежда рушилась под чувством, которое сладко шептало в ухо: «А вдруг…» На обходы теперь приходил Бальтазар. Он с холодным взглядом проверял комнату, на несколько секунд задерживая взгляд на самом заключенном. Кастиэль невольно сжимался от этого взгляда, а плечи его приподнимались, пряча шею. «И что он только в тебе нашел» – как то сказал Бальтазар на очередном обходе. Кастиэль испуганно посмотрел на мужчину. Бальтазар знал, каким-то образом он знал о том, что Дин задерживается в этой камере сверх времени, которое отводится на осмотр. Сначала это напугало заключенного, ведь Бальтазар мог в любой момент нанести визит начальнику тюрьмы, и у Дина начались бы серьезные проблемы, так как побоев или следов насилия на теле Кастиэля после его посещений не наблюдалось, а это могло быть единственной разрешенной причиной. Говорить о судьбе самого Кастиэля вовсе бы не приходилось. Но Бальтазар видимо решил не докладывать об этих инцидентах высшему руководству, что уже немного притупляло страх. Значит, он хотел либо сохранить это в тайне, пропуская мимо ушей, либо использовать эту информацию в своих целях. Но, если предполагать последнее… Бальтазар никогда не трогал Кастиэля. Максимум, что он мог получить от мужчины – это пинок, когда стоял на дороге и мешал пройти. Бальтазар никогда не домогался, никогда не бил. Значит, дело было вовсе не в Касе. Дело, вероятнее всего, было в Дине. Кастиэля путало все это, и единственное, чего он ждал, это конца недели. Появления Дина.

***

Это была пятница. Кастиэль сидел на койке, подогнув обе ноги под себя, и держал в руках Библию. Она была стара, поэтому мужчина еле сжимал ее, боясь повредить. Он читал ее уже в четвертый раз, вникая в каждое слово, осмысливая каждое предложение. Дин давно приносил ему последнюю книгу – последнее время он сам становился заменой книг для Кастиэля. Нужно сказать, лучшей заменой, и заключенный был безмерно рад этому. Послышались шаги. По коридору шел явно не один человек, и Кастиэль насторожился, прислушиваясь к шарканью. Для обхода, так же как и для завтрака, было еще слишком рано – девять часов. В это время обычно привозили новых заключенных, последнее время все больше и больше. Шаги затихли рядом с дверью Кастиэля, мужчина рефлекторно сунул Библию под подушку, вставая с кровати. Это был не Дин. Не Бальтазар, даже не Кевин. Послышался звон ключей, и через несколько секунд дверь распахнулась. Вошел один надсмотрщик. Кастиэль видел его всего несколько раз – он дежурил в четвертом секторе, который находился весьма далеко. Его звали Арен. Он быстро осмотрел камеру, задержал свой взгляд на Кастиэле и, чуть обернувшись, крикнул через плечо: – Можно, заводи. Снова шаги. В камеру вошли двое. Первым был мужчина, который был одет в форму надсмотрщика, движения его были резки и уверенны, он с силой втолкнул в камеру второго человека в наручниках. Когда Кастиэль все же посмотрел на заключенного, сердце его буквально оборвалось, с громким шумом падая куда-то в пятки, в голове зашумело. В мужчине Кастиэль признал Аластора. – Нет… – тихо прошептал он одними только губами, делая небольшой шаг назад, упираясь в койку. Аластор посмотрел на своего будущего сокамерника, и его глаза пронзила ледяная сталь. Этот взгляд больно резанул по Кастиэлю, уходя своим лезвием под самую кожу. Противная, мерзкая улыбка заиграла на губах Аластора. – Руки, – скомандовал первый надсмотрщик, и Аластор почти неосознанно выставил вперед руки, давая возможность снять тяжелые наручники. Надсмотрщик быстро открыл наручники и обернулся к Кастиэлю. Тот посмотрел на мужчину с некоторой мольбой, но надсмотрщик выдохнул и вышел из камеры, пока что не закрывая ее. Через минуту он кинул более или менее чистый толстый матрас с подушкой на голый пол камеры в противоположном углу от койки Кастиэля и удалился вместе со своим напарником. В камере повисла тишина. Кастиэль стоял недвижимо, ошарашено смотря на Аластора, а сам Аластор маленькими шажками прохаживался по камере, не отводя глаз от Кастиэля. Одно предположение было страшнее другого, и Кас все же не выдержал и тихо произнес: – Что это? Аластор застыл, гадкая улыбка расползлась на его лице еще шире, обнажая прогнившие зубы. – Ты ведь рад мне? Я знал, что меня переселят, но не знал, к какой кошечке я попаду, – улыбка была больше похожа на оскал. – Почему… – дыхание у Кастиэля перехватило, когда мужчина остановился в нескольких метрах от него. – Почему переселили? – он изогнул бровь. – Ты хочешь узнать причины своей будущей… сладкой жизни? Кас сглотнул противный ком, но смело посмотрел Аластору прямо в глаза. – Просто… Тюрьма не так огромна, как кажется. Стены не резиновые, – заключенный подошел к стене и, завороженно смотря на нее, еле провел по ней пальцами. – Наши приятели прибывают часто… А моя камера была такой большой, поверь, тебе и не снилось, – взгляд сумасшедшего. – Тем есть место и для двоих... Может, даже троих. Поэтому туда поселили новеньких. Они так хороши, – он подошел ближе к Кастиэлю, упираясь взглядом в его грудь. – Ты был таким же… Неопытным. Наверное, их побоялись оставлять со мной. Сумасшедшие, я бы сделал все несильно… И вот… Я здесь… – Аластор перевел взгляд с груди на лицо и ухмыльнулся. – Ты ждал, я знаю, моя игрушка. Глаза Кастиэля не выражали абсолютно ничего, его разум подсказывал ему, что ни за что нельзя показывать страха. По крайней мере, пока он может его сдерживать внутри себя. – Ну, что же ты… – Аластор сделал один резкий шаг, сокращая расстояние до минимума. – Боишься… Я вижу, я чувствую твой страх, можешь не прятать. Он в твоих глазах. Кастиэль уперся руками в грудь Аластора. Она была словно камень. Сам он был словно камень. Холодный и, скорее всего, внутри уже мертвый. – Я ведь… Я не маньяк, – его глаза горели безумием. – Но боль так прекрасна… Сейчас, в этот самый момент Кастиэль молился, молился не богам. Дину.

***

– Бобби? – Дин прижимал к уху трубку, придерживая ее плечом. – Привет, это Дин. – Привет, Дин, – мужчина на том конце провода улыбался. Дин был единственным человеком, который звонил ему каждую неделю, и из-за этого его вечера не казались такими уж убийственно тоскливыми. – Что-то случилось? – Нет, – Дин легко улыбнулся. Параллельно он готовил завтрак маленькому Алеку, который остался сегодня у него ночевать. – Просто решил позвонить. Слушай… – Да? – Ты не против опрокинуть сегодня со мной несколько бокалов пива? – Дин помешивал детскую кашу. – Сэм скоро придет за Алеком, и я буду абсолютно свободен. Как насчет семи вечера? – Дин, конечно, – Бобби несколько неловко улыбнулся, отодвигая от себя книгу, которой он занимал себя уже несколько часов. Он никогда никуда не выходил, и его жизнь ограничивалась только одиночеством дома и большим, но пустым складом на работе, куда редко кто наведывался. Его единственный друг, не считая Дина, уехал десять лет назад в соседний штат и теперь звонил весьма редко. Руфус вообще никогда не был богат на общительность. – В баре? – Нет. Я предлагаю у меня дома. У меня есть несколько бутылок, – Дин заглянул в холодильник, убеждаясь в том, что пиво все же есть. – Купи по дороге еще несколько. – Договорились. Приглашение домой все же что-то значило, Бобби очень тонко чувствовал такие вещи. Ведь они с Дином были, грубо говоря… коллегами. И приглашать в дом человека, с которым работаешь на такой работе… Но Бобби чувствовал приятное тепло. Мужчина встретил Бобби рядом со своим домом, когда вышел, чтобы забрать свежую пятничную газету. Завидев вдалеке Дина, Бобби ускорил шаг, обрадовавшись, потому что искал нужный дом уже около получаса. Заказать такси он почему-то не решился, а его старенький фургончик сломался. – Дин! – крикнул он, и Дин обернулся, ища глазами того, кто его позвал. Он сразу узнал силуэт Бобби. – Ну, наконец-то, – подождав, пока Бобби преодолеет расстояние, разделявшее их, Дин протянул мужчине руку в приветственном жесте. – Я уж думал, ты застрял. – Фургон сломался. Пришлось тяпать пешком. Я уже не такой живчик, как ты, – Бобби дружелюбно усмехнулся, сжимая ладонь Дина. – Скажешь тоже. Ты еще всем нам фору дашь, – сказал Дин. – Эм, пойдем, – он кивнул головой в сторону своего дома. Когда мужчины прошли в дом, Дин сразу свернул на кухню, а Бобби же остался в прихожей, чтобы раздеться. – Найди там, куда кинуть куртку. И проходи в комнату, в ту, что с диваном, – крикнул с кухни Дин. – Я сейчас притащу пиво, – он открыл холодильник и согнулся, доставая несколько бутылок из наиболее охлаждаемой секции. Зайдя в комнату, Дин обнаружил, что Бобби уже сидит на диване, а на столе стоит несколько бутылок со спиртным. – Оперативно, – усмехнулся он, ставя рядом с бутылками еще несколько. – Включай, – Дин наклонился, достал завалившийся под диван пульт и подкинул его Бобби. – Наверное, уже давно началось. Если бы кое-кто не опаздывал… – Так, – хохотнул Бобби, включая телевизор, который находился прямо напротив дивана. – Без комментариев. Дин плюхнулся на диван, устраиваясь поудобнее. Он взял в руки бутылку и, крепко обхватив рукой верхнюю часть горлышка, легко открыл ее, бросая ненужную пробку на стол перед собой. Отдав эту бутылку Бобби, который тут же взял ее, даже не смотря на друга, будучи полностью увлеченным игрой, Дин проделал то же самое и со второй бутылкой. Игра действительно поначалу была интересной. Футбол был, пожалуй, одной из тех вещей, на которые и Бобби, и Дин могли смотреть круглосуточно, только лишь с маленькими перерывами. Он утягивал их, они вставляли короткие, но меткие, бранные комментарии в самые опасные моменты. Непреднамеренно и эмоционально били от досады друг друга по плечу, вздыхали, гневно сопели или же радовались, как дети. Но счет их отнюдь не радовал. Оставалось уже десять минут до конца матча, а команда, за которую они болели, с треском проигрывала, так что надежды на спасение уже почти не было. – Ну! Твою мать! Куда ты бьешь… – устало вздохнул Дин и махнул рукой на экран, выражая в этом жесте всю плачевность ситуации. – Уроды, – он посмотрел на Бобби, который тоже отвернулся от экрана. – Даже я играл не так херово. – Ты играл? – Бобби удивленно вскинул брови. – Ну да, – Дин кивнул так, будто это было самим собой разумеющимся. – Я был в школьной команде. Сэм тогда собачился со мной, потому что все свободное время я проводил на поле. Сопляк, – он по-доброму усмехнулся. – Как будто ему не хватало твоей компании, – Бобби скептично ухмыльнулся. – Как же! Просто он у нас был мистером гением. Главное – это учеба, все веселье потом и бла, бла, бла… – мужчина улыбнулся. – Хотя… он таким и остался. Только вымахал в рост, мозгов прибавилось, больше не дергает меня, свои заботы. – У меня никогда не было брата. Я жалею, – честно признался Бобби, делая большой глоток пива. – Зря ты это, – Дин потянулся за своей бутылкой, не скрывая улыбки. – Да ладно, Дин. Я же вижу, ты его любишь. Пусть он сопляк, – мужчина выделил интонацией последнее слово, – но сейчас он вырос. – Для меня он всегда останется сопляком, – несогласно, но слабо завертел головой Дин, отпивая пиво. – Пусть так. Они говорили долго и не чувствовали никакой усталости. Пиво приятно расслабляло тело, и они принимали более свободные позы. Даже Бобби, который до этого сидел почти прямо, откинулся на спинку дивана, вальяжно разваливаясь. Он слушал Дина, рассказывал сам, рассказывал о своей молодости, каким он был в годы Дина, какие решения ему приходилось принимать в жизни. – А почему тюрьма? – Дин откинул руку на спинку дивана, облокачиваясь. – Я особо не выбирал. Моя жена – Карен, она умерла. И я был… – Я сожалею, – осторожно и довольно тихо прервал его Дин. Бобби согласно и благодарно кивнул. – И я был в таком раздрызге, – продолжил он, – меня даже уволили с работы, потому что начались прогулы. Я никак не мог справиться с этим. Ну, а без работы тебе будет элементарно даже нельзя купить, что можно пожевать. А потом объявление в газете, зарплата договорная, но мне было особо не важно, сколько будут платить. Просто чисто на еду и оплату квартиры. Меня не смутило, что это тюрьма. Наплевать было. Не знаю, может, потому что в таком состоянии был. Черт его знает, – Бобби говорил спокойно, ощущалось, что все эти чувства уже давно перегорели в нем, оставляя после себя лишь спокойствие. – Мы встретились с Кроули, и он отвез меня в Пассингтон, сразу знакомя с тем, где я буду работать. И меня устроило. Это место всегда было тем подвальчиком с документами. Я не касался заключенных. Честно признать, я знаю в этой тюрьме только путь к своему столу, с заключенными не пересекаюсь. – И слава богу, – кивнул Дин, продолжая слушать. – Так что, моя работа не так плоха, хоть это пространство и давит. – А сменить не думал? Ну, уйти куда-нибудь в другое место или еще что. – Да, только не думаю, что меня уже примут куда-то в хорошее место. Возраст, болячки, силы уже не те. Да и что я делаю в этом подвале? – Бобби грустно усмехнулся. – Бумажки храню? Распихиваю их по папкам? Хрень это все. Кроули держит меня, наверное, уже из привычки. Кому я к черту нужен. Дин опустил глаза, нахмурившись. – Наговариваешь. Не слишком-то ты похож на старую развалину. Ты нормальный, здоровый мужик. Даже чем-то хороший, – он хитро сощурился, снова заглядывая в глаза мужчине. – На самом деле я не так чист, как ты думаешь. Наверное, такая старость – наказание мне, – Бобби прикончил бутылку пива и в немного нервном движении отставил ее от себя подальше. – То есть? – Моя молодость, – он перевел взгляд со столика на Дина. – И вообще… какого черта я тебе об этом говорю? – вздохнул он, тоскливо улыбаясь. – Ты пьян. Я – единственный человек, которому ты веришь, кроме самого себя, – заключил Дин, открывая новую бутылку и протягивая Бобби. – Алкоголь развязывает язык. Плевать, – согласился Бобби. – Ты знаешь про Руфуса, моего друга… – больше не вопрос – утверждение. Язык мужчины слегка заплетался. – Сейчас мы разъехались, он звонит мне иногда, но это так… черт знает что, а не общение. Я давно не видел его. Нелегальный бизнес. И мы были партнерами, – безразлично сказал Бобби, икнув в завершение. – Какой? – Дин закинул в рот немного чипсов, которые они время от времени ели. – Да, – махнул рукой Бобби. – Нехороший. Поддельные документы, налоговые квитанции, финансовые пирамиды. Денег хотелось, а мозгов не было. Странно, что нас тогда не посадили. Сделки были довольно серьезными… Потом я встретил Карен. И я ушел из этого бизнеса. Вспоминать противно. – А Руфус? – поинтересовался Дин. – Он не бросил. Сейчас, наверное, разбогател. Я не спрашивал его об этом. Просто не хочу вспоминать. Но у него есть жена, есть дочка. Когда он женился, я говорил ему… что это может навредить его семье. Псих. Не послушал. И черт с ним, – мужчина устало протер глаза. – Не нужно было все это вспоминать. Все это было слишком давно, Дин уже слишком хорошо знал Бобби. Мужчине даже казалось, что Дин знает его даже лучше, чем он сам знает себя, поэтому мысли о том, что его могут осудить за то, чем он занимался раньше, в его голове даже не проскользнуло. Дин посмотрел на часы. Они показывали уже два ночи, а отпускать домой Бобби, который итак еле нашел дорогу сюда, Дин не хотел, совесть бы не позволила ему. – Остаешься сегодня у меня. Он думал, что встретит сопротивление со стороны Бобби, но мужчина без лишних вопросов лишь коротко кивнул. Все же, они хорошо понимали друг друга.

***

На пол камеры потекла редкими, но большими каплями кровь. Кастиэль стоял на коленях, опираясь о холодную плиту стены одной рукой. Последний удар Аластора пришелся по ребрам, и Кас закашлял, выхаркивая кровавые плевки на серый пол. Аластор начал свои занятия спустя час, как его завели в камеру. Кастиэль знал, что так будет, знал, что он никуда не убежит, никуда не спрячется, не сможет оказать должного сопротивления, а на крики… никто не придет. Это никому не было нужно, никого не волновало, что случится с ним в этой камере, одним телом меньше – одним больше. Какая разница? Нос мужчины был разбит, еще час назад он не мог остановить кровь, которая не прекращала из него течь. Губа разорвана, одежда сильно запачкана и измята. Ссадины на руках. Аластор хватал его за руки, оставляя моментально проявлявшиеся черные синяки, и проводил ладонями по косякам и стенам, сдавливая до синевы, стараясь стереть в кровь. Кастиэль кричал, конечно, он сопротивлялся, пытался вырваться, бился изо всех сил, которые постепенно уже начинали оставлять его – все это продолжалось весь день с редкими перерывами на отдых Аластора. Но его сила никак не могла выступать в противовес силе Аластора. Казалось, будто это вовсе не человек, будто это машина с железной хваткой. – Вот так… – Аластор схватил Кастиэля за волосы, сильно сжимая их, заставляя мужчину поднять голову. Новый удар. Сильнее, чем предыдущие. Он заставил Кастиэля упасть на пол, теряя сознание, тем самым хотя бы на некоторое время избавляя от мучений.

***

В понедельник Дин прибыл на работу в восемь часов утра с ясным желанием увидеться с Кастиэлем. За выходные он передумал о многом, о многом размышлял, и разговор с мужчиной сейчас был единственным верным выходом из всего хаоса, что творился в голове. На выходе его как обычно встречал Кевин, юноша выглядел крайне встревоженно, и поэтому, когда Дин припарковал машину около здания тюрьмы, быстрыми шагами поспешил тому навстречу. Кевин переминался с ноги на ногу, хотя обычно всегда старался стоять ровно, дабы выглядеть старше и серьезнее, под стать своим коллегам. – Привет, Дин, – юноша учтиво кивнул, когда Дин остановился в метре от него. – Привет, – Дин пожал ладонь Кевина, внимательно всматриваясь в его лицо. Бумаг в руках парня не было, что говорило о том, что он очень торопился и, скорее всего, забыл их в спешке. – В чем дело? Кевин растерянно посмотрел на Дина, никак не решаясь, с чего начать. – У нас здесь произошло несколько ЧП. – А именно? – Вчера пятеро заключенных во втором секторе покончили с собой. – Как это произошло? – Дин сунул руки в карманы, грея замерзшие пальцы. – Пробиты головы. Примерно одинаковое время смерти, и их камеры находились рядом, – было видно, что Кевину трудно говорить об этом. Он все время отводил глаза от лица Дина, то опускал их вниз, то протирал ладонью. – Cказали, что это несчастный случай. Правда… я не верю, Дин. Или они просто сумасшедшие. – Не забывай, здесь сумасшедшим можно назвать каждого первого, – выдохнул Дин. – А что с телами? – Мистер Кроули приказал вывезти за территорию и… избавиться. Закопать в километре отсюда. Такие «происшествия» случались в этой тюрьме часто, и поэтому Дин решил задать единственный вопрос, который, вероятно, помог бы ему понять всю ситуацию. – Свободные места остались? – Нет, – нахмурившись, ответил Кевин. – Тюрьма переполнена. Мест нет… А что? Да, все верно. Дин относительно спокойно выдохнул. Никакого ЧП. Обычное дело. Просто тюрьма переполнена, а заключенные все поступают и поступают… Скорее всего, за принятие заключенных Кроули получает хоть небольшие, но, естественно, не лишние для него деньги – жестокие маньяки, террористы и прочие отбросы общества ведь никого не волнуют, обществу нужна только их смерть. И Пассингтон может легко обеспечить ее. Так зачем же тогда отказываться от поступлений? А конченных можно просто… освободить. Хоть и не совсем гуманным образом. – Ничего, – откашлялся Дин. – Это все? – На самом деле, нет, – вздохнул Кевин. – Несколько дней назад было крупное поступление. В нескольких камерах заключенных по двое. Они устраивают… беспорядки, – подобрал слово Кевин, чтобы как можно мягче описать тот ужас, что творили друг с другом люди. – Обычное дело, – кивнул мужчина, отбрасывая эту информацию на задний план. – Бальтазар здесь? – Здесь, – растерянно сообщил юноша. – Он на посту… во втором секторе. Следит за тем, как отмывают камеры. После того, как… там очень грязно, – он съёжился. – Ладно, – Дин похлопал его по плечу. – Все нормально, парень. Принеси мне документы. Ко мне в каморку. Положи их на стол, если меня не будет. – А как я… – Она будет открыта. Я разрешаю войти. После того, как Дин расстался с Кевином, он направился к себе, ему необходимо было переодеться и привести себя в порядок. Сегодня он встал очень рано – он отвозил Алека к Сэму. Брат должен был забрать ребенка еще вчера, но вечером Алека сморило, и он уснул. Понятное дело, что будить малыша Дин не стал. Поэтому сейчас Дин был немного помятым, и отпечаток сна все никак не сходил с лица. Он быстро снял с себя всю одежду, оставаясь в одном нижнем белье, и подошел к небольшому умывальнику. Дин открыл воду и для начала умылся, смывая с себя все следы сна. Он прошелся мокрыми холодными руками по животу и верхней части спины, ёжась от мурашек, но наконец-то освежаясь. Затем Дин быстро оделся и вышел. Он был готов. Готов был к разговору, который, возможно сможет кое-что изменить в его жизни, а может просто разгромить его, оставляя после себя лишь неприятный осадок сожаления о содеянном. В первом секторе было на удивление тихо. Никто не кричал, никто не стонал, заключенные лишь тихо разговаривали, кто-то переговаривался с соседом только лишь ему одному понятными словами. Просто тупое бормотание. Дин приблизился к камере номер семнадцать и приостановился. Внутри не слышалось никаких шагов, что было странно. Обычно Кастиэль уже не спит в такое время, а учитывая, что сегодня первый день их встречи после той ночи, заключенный, как казалось Дину, обязательно ждал бы его. А узнать человека по шагам не составляло особого труда для Каса. Дин сглотнул и потянулся за ключами. Он снял со шлевки ключ и открыл дверь, быстро отодвигая кажущийся сейчас особенно тяжелым засов. Дин всегда без особой опаски заходил в камеру к Кастиэлю, потому что вероятность того, что на него может кто-то наброситься была равна нулю. Но он осекся… Он по привычке вошел в камеру быстрыми шагами, забывая о малейшей осторожности. Момент... и сильные, жилистые руки обхватили его сзади за шею, заставляя согнуться в коленях. Человек сжимал сильно, пытаясь повалить на ледяной пол, пальцы цепко вонзались в одежду. От неожиданности и шока Дин даже на несколько мгновений потерял координацию, опрокидывая голову назад, неподконтрольно позволяя ненавистным рукам сжаться еще сильнее. Словно дьявольские тиски… – Черт! – ощутив прилив сил, вызванный адреналином, Дин со всей силы ударил локтем нападавшего по ребрам, и тот выпустил его из рук, глухо зашипев. Дин быстро развернулся с целью контроля над всей ситуацией. – Аластор, какого черта! – он быстро сделал шаг вперед и схватил заключенного за клочок коротких волос, отбрасывая его на стену так, что сильный удар головой заставил Аластора способность видеть. Черные круги боли заплясали перед его глазами. – Какого хера ты здесь делаешь?! Аластор встряхнул головой, и новый прилив боли заставил его лицо исказиться в противной гримасе. – Развлекаюсь с твоей игрушкой, – прохрипел он и попытался подняться, придерживаясь о стену. – Ах нет… Поправочка… С моей игрушкой. Дин оглянулся по сторонам, пытаясь найти Кастиэля, и в полусвете камеры не обнаружил ничего, кроме небольшого комка, который лежал у противоположной стены. Вокруг были пятна крови, стены умазаны кровавыми отпечатками и мазками… – Что ты с ним сделал? – Дин в ужасе посмотрел на Аластора. – Что ты сделал с ним, сукин сын?! Он в два шага преодолел расстояние между ними и схватил Аластора за горло, припечатывая его одной рукой к стене, душа так, что у заключенного пересохло во рту, и он мог только бессознательно хрипеть в безуспешных попытках отбить атаку. – Что ты сделал?! Где он?! – Дин сильнее сдавил горло, казалось, что он может сломать его, если тот сию минуту не ответит на поставленный вопрос. Все внутри Дина переворачивалось. Страх, неконтролируемый страх, который сводил с ума, путал. И сейчас, в этот самый момент Дин готов был на убийство. И это нисколько не пугало его. – Дин, – крепкие руки схватили Дина сзади за плечи в попытке вывести из состояния безумия. – Дин! Хватит! На краю сознания у Дина щелкнуло, и он узнал в этом голосе Бальтазара. Сила рук оттащила Дина от заключенного, и Аластор упал на пол в бессознательном состоянии. – Ты же убьешь его, – Бальтазар стоял, шокировано глядя на Дина, его немного трясло, и он тяжело дышал. – Рехнулся? Ощущение зомбированного страха рассеивалось, и на его смену приходило еще неосознаваемое отчаяние. Дин резко развернулся, и его взгляд снова зацепился за комок в противоположном конце камеры. Мужчина ринулся к нему, падая на колени, узнавая в этом забитом, истерзанном комке Кастиэля. Его рубаха была изорвана, из-за крови черты лица почти не различались, губы порваны, стерты, будто о гранит, из носа непрекращающейся струйкой текла кровь, тело в многочисленных гематомах… Дин трясущимися руками дотронулся до Кастиэля, приподнимая его голову. Эмоции били через край, хотелось встряхнуть, привести в чувства хоть как-то, но в подсознании Дин знал, что малейшее резкое движение может вовсе оборвать жизнь этого мужчины, который буквально разваливался, рассыпался в руках. – Кас… – Дин никогда не плакал. Ни один человек, даже Сэм не видел его слез. Только сильный, словно камень, комок скручивался внутри Дина в этот момент, мешающий дышать, но преграждающий дорогу слезам. – Кас… Прошу. Это я. – Д… – выдохнул мужчина, не в силах сделать малейшего движения. Он попытался открыть заплывшие черные глаза, но даже этого у него не получилось. Шевелить губами было невыносимо больно. Он почти бредил. – Дин. За… забери м… меня. Пожа… пожалуйста. Сердце Дина забилось в тысячу раз чаще, когда он понял, что Кастиэль жив, Кастиэль все еще жив. Не все потеряно. Плевать, что сзади стоит Бальтазар, плевать, что его могут уволить. Наплевать на все. – Да, Кас… – он приподнял туловище Кастиэля, крепко придерживая за спину, и прижал к себе. – Все хорошо. Я рядом. Он поднял взгляд на Бальтазара, и тот сглотнул, подходя ближе. – Я отнесу его к себе… – попытался сказать твердо Дин, но голос его соскочил от волнения. – А ты… Позаботься об этом, - он кивнул в сторону Аластора. Бальтазар точно знал, что имел в виду Дин. И знал, что не откажет ему. Не сейчас. Не в этой жизни...