Щит

Кавказ, год 1999. Абрикосы цветут. Алыча. Запах стоит такой, что сдуреть можно. И солнце припекает. Апрель здесь, в Чечне — все равно, что конец мая дома, под Псковом. Небо над головой синее-синее, как васильки. Бликует на солнце седая седловина близкого, кажется, рукой дотянешься, перевала. Ревет грозно, басовито мотор "бетера". Грязюка на рифленых подошвах прилипла, и заднице с непривычки на жесткой броне до жути неудобно. Снова зачистка. Старший сержант Никитин подобные мероприятия терпеть не мог. Уж лучше напроситься с разведотделением в горы, туда, где ползают еще недобитые остатки чеченских банд. Холодно там, мокро, грязно. Трудно идти по лесистым склонам, но зато знаешь — там ты прав. На все сто прав. Вот он, враг — в прорези прицела, и сомнениям места нет. И плевать, что валишься после таких рейдов без сил, не чувствуя уже онемевшего, задеревеневшего от холода и непроходящей усталости тела... Махина БТР остановилась на перекрестке центральной и одной из боковых улиц затерянного в горах селения. Сыпанули с брони ребята, разбиваясь на двойки, методично обшаривая аккуратные, словно с картинки о сытой южной жизни, дома. Ему и Левке Самохину достался третий справа, приземистый старенький домишко. С белеными по здешней традиции стенами и яркими синими цветами на задернутых кружевными занавесками окнах. На крыльце, в ящиках, стояла помидорная рассада, совсем как дома, у мамки. Левка, неловко повернувшись, задел один прикладом, и жирная земля вперемешку с нежно-зелеными тонкими стеблями брызнула в стороны на выложенную плиткой дорожку. Дверь — с пинка. Полумрак чужого дома. Занавески меж комнатами, в которых путается длинный ствол АКМ, выпечкой пахнет, супчиком домашним. Никитин почувствовал, как рот помимо воли наполнился слюной, а в животе красноречиво заурчало — достала уже всех баланда, которой их кашевары ротные потчуют. Зеков лучше кормят, ей-богу. Плюхнут в миску, как свиньям — жри! Как же котлеток маминых охота! В углу, в прихожей, сжалась в комок молодая девчонка, старуха, вся сморщенная, как урюк, шумит что-то, каркает на своем гортанном чужом языке. Руками машет на ввалившихся в чужой мирок парней. Внучку, или кто там она ей, прикрывает собой. Эти не опасны. Дальше — кухня, кладовая, спальня, зал — пусто. Можно выдохнуть. Старуха все кричит, и сержанту вдруг становится страшно неловко за здоровенные комья грязи с их ботинок на узорчатых домотканых половиках. - Сань, - голос рядового Самохина напряжен, парень кивает на выходящее во внутренний дворик окно. - Глянь-ка сюда. Во дворе, на натянутых меж деревьями бельевых веревках сохнет несколько камуфляжных брюк, куртки... Сержант резко развернулся к женщинам — те завизжали. И тут, с улицы, всего в паре домов от них, грянула автоматная очередь. Ухнул подствол, басовито заговорил с дороги башенный КПВТ... Ну слава Богу, не зря пришли...