Щит

Таджико-Афганская граница, застава российских пограничников, 2005 г. Ледяной ветер с гор пронизывал до костей. Зима в Таджикистане - штука странная. Вроде и пески привычные вокруг, и желтые, старые, уставшие скалы, и солнце также неизменно маячит в бледном высоком небе, а поди ж ты — холодно. И снежная крупа хлещет в лицо с порывом ветра пополам с вездесущей пылью. Лейтенант Александр Никитин заглянул в автомобильный кунг, где вповалку дрыхли трое его бойцов. Думать о них как о подчиненных, было непривычно, но с приказом не поспоришь. Внутри крохотного, отгороженного от внешнего неуютного мира тонким полотном брезента помещения, было душно. Пахло потом, оружейной смазкой и дешевым куревом. Ребята спали прямо на полу, тесно прижавшись друг к другу и не выпуская оружия из рук. По уму-то Никитину и самому выспаться не мешало бы перед началом операции, но засевшее где-то внутри, давящее на сердце чувство беспокойства, вновь погнало офицера на улицу. Все бывает когда-то в первый раз. Простая ведь, как сапог, истина. И вроде не салажонок уже: должен привыкнуть и к опасности, и к ответственности за жизни сослуживцев. Разница в этот раз состояла в том, что Никитин впервые шел командиром группы. Не всей, да. Уходили утром «на охоту» всего две боевые двойки. Только вот ответ перед командованием и Богом за них держать в этот раз ему. Страшно. - Что, лейтенант, хреново учили? - строгий голос командира группы застал задумавшегося офицера врасплох. - Никак нет, товарищ майор! Хорошо учили! - Никитин резко развернулся к говорившему, руку к виску дернул. Морж после ранения выглядел неважно — бледный, глаза больные какие-то, даже знаменитые усы, за которые и получил майор Астафьев свой позывной, как-то грустно обвисли. Самое обидное то, что спецназовец свою пулю словил до смешного нелепо — прилетела шальная с той стороны речки, впилась на излете в ключицу, выше пластины бронежилета. И план грядущей операции пришлось переигрывать. - Расслабься, Кит, не на параде. Раз хорошо учили, так чего не спишь? Стремно? - Есть немного. Первый раз, знаешь же... - Знаю. Вот и учись, Сань, задатки у тебя есть, - майор похлопал ободряюще здоровой рукой по спине бойца, - пойду я, меня накололи чем-то, что в сон тянет. И ты иди, нехрен здесь торчать без пользы. - Угу. Иду. Докурю вот только. А потом будет холод. Царство льда и ветра. И дорога сквозь злой, норовящий выхлестать глаза морозной плетью, буран. Когда коченеют не только пальцы, но, кажется, все тело, и сама душа индевеет, смерзаясь в ледяной ком. Будет алый снег — кумачовое пятно посреди устлавшего высокогорный перевал белоснежного покрывала. И отчаянные, черные, огромные — будто весь свет заслонили - глаза пуштунского парнишки. Как он выжил в том аду, что учинили поставленные вдоль тропы по ходу движения каравана пара МОН-50 — ведал, наверное, лишь Аллах. Только вот не было их на перевале. И отданный командованием приказ недвусмысленно гласил — «не оставлять признаков присутствия, сопутствующие помехи уничтожить». И что толку от знания того, что все сделал правильно, так как велит ему долг? Нет, не семнадцатилетнего пацана он велит добить, а... сделать это самому. И камень, очередной, тяжелый, холодный на сердце положить — себе. Потому что теперь он в ответе за своих парней, он — командир, пусть лишь на время этой операции. И в небо звездное, лунное, кристально-прозрачное после пролетевшего бурана, смотреть, вой в глотку себе заталкивая — ему теперь. ...Это все будет несколькими часами позже. А пока лейтенант Никитин стоял который час у плаца, в тени одной из казенных построек, смолил черт знает какую по счету сигарету и смотрел на далекие, теряющиеся в утренней дымке горы. Ему было страшно, до жути, до крика болезненного страшно. Только страх этот пройдет, когда почувствует он телом дрожь вертушки, несущей его группу к цели. Обязательно пройдет. Потому что, он права не имеет теперь хоть тень его показать своим бойцам.