Дело №6. Попутчики.
14 августа 2014 г., 18:19
Joy Division – Atmosphere
22 января 2014 года. Сегодня утром мне сказали о том, что он умер. Сказали, что его похоронят под флагом. Сказали, что он был гордостью. Что он, чёрт возьми, был прекрасным человеком и что все его будут помнить. Но он будет лежать в сырой земле. А они будут стоять над ним. Бен. Сколько раз он спасал меня? Мою семью? Он знал, что мои родители были виновны по нескольким статьям, но всегда отпускал их. И ничего не требовал взамен, кроме очередного обещания жить по-человечески и не нарушать закон. Эти обещания даже имели силу какое-то время. Ему не было известно, кто скрывался под маской Мистериона, но он относился ко мне получше многих знакомых. Я не был для него просто символом. Я оставался человеком. Возможно, Бен даже знал. Возможно, тень капюшона и маска не смогли скрыть от него лицо мальчишки, не раз бывавшего гостем полиции. Возможно, от него вообще ничего нельзя было утаить. К этому человеку я всегда испытывал глубокое уважение. Настоящее, а не то, которое заставляют выдавливать из себя неписанные правила вежливости. Иногда я даже рассказывал ему что-то о своей жизни, мог спросить совета. Осторожно, конечно, чтобы не выдать себя. Я вообще нередко говорил с ним о вещах, не связанных с расследованиями. Нельзя сказать, что он был мне как отец или кто-то в этом роде, но Бен всегда был важной фигурой в моей жизни. Надеюсь, он это знал. Он заслуживал большего. Не того, чтобы умереть, немного не дожив до сорока пяти, в одиночестве во время завтрака. Его нашли на кухне. На столе медленно остывал кофе в чашке, пока телевизор говорил бессмыслицу. Меня там не было, но я могу чётко видеть это, чувствовать всю эту картину, будто я всё же присутствовал: мирная тишина, абсолютное спокойствие, совершенно будничная атмосфера, создающаяся всё тем же запахом свежезаваренного кофе и бормотанием телевизора. И если бы не кровь и рана, можно было бы подумать, что хозяин квартиры просто уснул прямо за столом, чуть не упав лицом в тарелку с омлетом. Бена убили не наркотики и не удары чьих-то рук или иных предметов. Он не видел своего убийцу. Он даже не успел уловить приближение смерти. В него выстрелили откуда-то снаружи, разбив при этом окно. Бен умер мгновенно. Его коллеги прибыли через несколько минут: обеспокоенная соседка сообщила о звуке выстрела и звоне разлетевшегося вдребезги стекла. Жил он почти рядом с отделением полиции в небольшом многоквартирном доме, так что как только женщина сказала адрес, они сорвались с места. Но как бы быстро они не добрались, помочь ему они уже не смогли бы. Никто не смог бы. Бен был одним из самых честных людей, которых я когда-либо знал. Не святым, со своими заморочками и тайнами, со своими скелетами в шкафу. Но ему можно было верить. Он с самого начала поддерживал Мистериона. Бен был не против, когда появился кто-то, готовый помогать с мелкими делами. Но при этом он всегда помнил, что Мистерион – лишь какой-то внезапно появившийся паренёк, которого они все, включая его самого, слишком часто подвергали опасности. В отличие от многих его коллег, Бен был знаком со здравым смыслом. Однако даже это знакомство не спасло его от пули. Бен придерживался своих собственных принципов. И даже когда он отпускал моих родителей, несмотря на их вину, я всё равно считал его честным перед законом. У Бена было своё понимание справедливости. Мне казалось, что у него самые чистые руки. Даже если так было лишь в сравнении с другими. Вся эта кровь и грязь… И он был настоящим человеком. Он заслуживал большего. Намного большего.***
25 января 2014 года. Я всегда задавался вопросом, в чём же причина, по которой сохраняется несправедливость. И сейчас я говорю не о голодных детях или чём-то таком. О её конкретной ветви. Убийства. Почему кто-то убивает безо всякого страха быть пойманным? Почему позволяет себе протягивать руки к чужой жизни? Почему не боится смерти? Ответы на эти вопросы кажутся сложными, неоднозначными, содержащими в себе как минимум десять психологических терминов, но вот, что я вам скажу: это всё дерьмо собачье. Вам кинут три сложных словца, описывающих состояние больного, убившего двадцать человек, и вы кивнете, не найдя подходящих слов для ответа. Словно оправдывая мир и всех этих несчастных и больных людей, хоть про себя и не соглашаясь со всем этим, – никто не может по-настоящему смириться с таким положением вещей. Если человек убивает, это значит, что с ним что-то не так, - игра природы с его разумом. А вот мой ответ будет проще: мы им это позволяем. Гоняемся за очевидными тенями, не заглядывая в углы, которые совсем рядом. Не видим тех теней, что скрываются за ярким светом. Но почему?.. Я тот, кто не может умереть. Но бессмертие не отняло у меня желание жить. Оно не отняло у меня понимание всей ценности жизни. Все мы когда-то думали о том, что было бы, убей мы человека, стоящего прямо перед нами. Эта случайная мысль ничего особенного не вызывает и исчезает так же быстро, как появляется. Но стоит только серьёзно задуматься об этом, по-настоящему придавая значение своим мыслям, и можно сразу почувствовать необъяснимое недоверие к самому себе. Потому что ты понимаешь, что физически способен сделать нечто подобное, но заставить себя повиноваться этой мысли не можешь. Мозг не принимает такую схему. Он вообще не принимает ничего, связанного со смертью или жизнью. Поэтому мы не можем понять, как это – отнять жизнь. Каково это – убить. Особенно убить без реальной необходимости и не под влиянием скрытого в глубинах разума внезапно срабатывающего защитного механизма выживания. Мы не можем понять убийц и их жертв. И как на самом деле можно сочувствовать кому-то, не имея возможности полностью понять их ситуацию? Но люди всё же это делают, потому что способны чувствовать страх от мысли о смерти. Но они всё равно не могут себе её представить и грустят о потере, возможной для них самих или реальной для кого-то близкого. Потому что это то, что каждый из нас также в какой-то мере переживал. Но потерю самой жизни… Мне кажется, этого чаще всего не понимают даже сами убийцы. Я думал обо всём этом много раз, менял мнение, потом менял снова и, в итоге, всегда оставался с беспорядком в голове и путаницей собственных ощущений. Но всё-таки… как тогда кто-то способен сделать этот шаг и убить? Переступить эту границу? Я хорошо знаком со смертью, но я её боюсь. Сколько бы раз мы ни встречались, я всегда буду бояться её. Но при встрече какая-то часть меня будет знать, что это не конец, что я вернусь. Но другие не возвращаются. Поэтому сама мысль об убийстве ужасает меня. Я могу спокойно слышать об этом в новостях, могу также думать о мёртвых, находясь там, где когда-то были они, могу копаться во всём этом во время расследований, в конце концов. Но когда смерть так близко, когда она дышит совсем рядом, и ты можешь разглядеть её детали, её лицо и руки, это невыносимо. И я просто не понимаю, как кто-то может сотрудничать с ней, играть без опасений за собственную жизнь. Мало того, как кто-то может получать удовольствие от этого. Быть всегда неподалёку… Я знаю, что не мне говорить об этом, учитывая то, сколько раз я был рядом с ней, однако я никогда не звал её сам. А кто-то – кто-то совсем рядом со мной – намеренно делает это и вряд ли страдает от собственных желаний. Кто-то, кого мы почему-то не видим. Я долго думал: почему их не ловят? Но я нашёл намёки на ответ на этот вопрос во внезапно всплывших мелочах. В напряжении, страхе и желании поскорее избавиться от нужды кого-то ловить вообще. Полиция позволила запугать себя. Я не знаю, кто и что им сказал, но их взгляды, их слова о том, что "лучше тебе в это дело не лезть, сынок", при том, что за меня редко кто боится, – это наводит на определённые мысли. Сначала они все были не против моего вмешательства, но по прошествии какого-то времени, когда начали возникать новые догадки, а подозрение усилилось, сержант Ейтц вдруг решил, что «героем следует не лезть на рожон». И почему сейчас? Герои… Герои на то и нужны, чтобы спасать и умирать в расцвете лет. Так что случилось? В итоге, шеф полиции молчит, как и его подчиненные. Они не хотят говорить о деталях. Но одну правду я всё же получил. Как ей и свойственно, она была горькой. Сегодня Ейтц сказал мне: "Мы не знаем, кто это". И ведь не лгал, я видел. Я также видел страх. Они все боялись. Я начал понимать, почему все вокруг казались такими неестественными, когда появлялись новые дела. Но они не могли больше скрывать его, не после того, что случилось с Беном. Не после того, как поняли, что может случиться с ними. А ведь Бен предупреждал меня. Пытался. И помогал мне. Не за это ли он поплатился? А тот, кто пришёл взимать плату, остался при этом в тени. Получается, причина, по которой сохраняется несправедливость, по которой зло продолжает жить и процветать, - это то, что чаще всего мы не знаем его лица? Я снова думал обо всём этом. Я снова чувствовал себя запутанным и потерянным. Но сейчас во мне также бурлила злость. Я боялся от неё ослепнуть, поддаться эмоциям. Я мог совершить кучу ошибок. Но я не мог вдруг просто прекратить чувствовать. Конечно, первая волна осознания уже прошла. Я думал, что всё уже догорело и рассеялось, превратившись в ничто. Однако вся эта злоба – эта раздирающая изнутри обида – всё ещё тлела, грозясь вновь возродить огонь и бурю, которые я мог обрушить на всех, кто казался виноватым, хотя прекрасно знал, что винить кого-либо поздно и бессмысленно. Я не сдержался, когда разговаривал с Ейтцем. Я начал кричать от дикого ощущения, будто стучу в закрытую дверь и не могу достучаться, хотя знаю, что человек стоит прямо за ней и всё слышит. Однако после его слов я затих также быстро, как и завёлся. И когда я начал всё понимать, я думал, что разозлюсь ещё сильнее, я готов был почувствовать ярость, но почему-то почувствовал лишь глухое одиночество. Я уже сталкивался с ним за два дня до этого. Но тогда я был не один. Не так, как сегодня. После этого Ейтц не говорил ничего напрямую, но к этому моменту я уже понимал, почему. Теперь я видел тень совсем рядом. Она была прямо за Ейтцем. Тёмный силуэт со множеством нитей, одна из которых вела к моему собеседнику. Как я понял, всё, что происходило между ними, было всегда похоже на извращенную версию системы угроз и подкупов. Мне было противно. Я презирал Ейтца, хотя знал, что он и правда ничего не мог сделать, не зная даже, с кем имел дело. И всё-таки я его презирал. Как минимум за то, что он вообще имел дела с такими людьми. Я ушёл от него, чувствуя себя совершенно ничтожным. У меня больше не было сил на что-либо. Я хотел забыть и одновременно никогда бы не позволил себе этого сделать. Но я просто не мог больше думать об этом. По дороге домой я лишь вспоминал, как кто-то уже успокаивал меня. Я представлял, что в каком-то смысле это происходило снова.***
28 января 2014 года. В тот день, когда Бен умер, я пришёл к Крэйгу и плакал, как ребёнок. Я был на удивление спокойным, когда мне сообщили новости. Даже слишком спокойным. Я ничего не почувствовал. Я в полной тишине оделся и вышел из дома, не имея каких-либо планов или мыслей вообще. И просто шёл. Позже я понял, что мысленно тогда бежал. Бежал от одной определённой мысли – от осознания. Я и сам не замечал, как играл в догонялки. Пустота была моей защитой. Моим козырем в рукаве. Однако я всё равно проиграл. Я должен был проиграть, потому что у этого не могло быть другого конца. Осознание настигло меня, ударив сразу со всей своею силой. Оно выбило из меня пустоту. И я почувствовал всё сразу. И это было слишком. Слишком много всего. Оно не могло оставаться внутри. Я проиграл в тот момент, когда увидел лицо Крэйга, открывшего передо мной дверь. И в следующую секунду я уже уткнулся в его плечо, прячась от всего мира и выпуская всё то, что внезапно заполнило каждый уголок моего существа. Там, рядом с ним, я мог позволить себе проиграть и расстаться с защищавшей меня до этого пустотой. Крэйг не стал задавать вопросы. Он просто стоял со мной посреди прихожей, осторожно обнимая меня за плечи. Прошло уже несколько дней, а всё это до сих пор кажется таким нереальным. Я смотрю назад и всё там мутное. Такое ощущение, будто что-то застилает глаза и хочется тереть их, пока взор не прояснится. Но ни одна мысль не хочет формироваться чётко и почему-то мне кажется, что с этими воспоминаниями так будет всегда. Каждый раз, когда я по какой-либо причине буду вспоминать о конце жизни Бена, о том, как я узнал об этом, я всегда буду чувствовать какое-то недоверие к самому себе. Это всё так непривычно. И сегодня я сижу в комнате Картмана со странным ощущением, будто последняя неделя была сном. Или весь месяц. Хотя при этом я даже сейчас думаю о деле. – Если фото засвечено, с ним уже ничего нельзя сделать. Я, ссутулившись, сижу на краю кровати и сжимаю в руках одну-единственную фотографию. На ней много пятен от вспышек разноцветных огней, окружающих танцпол. Она заинтересовала меня из-за того, что мне кажется, будто я могу различить на ней фигуру того же человека, который на другом фото стоит у бара спиной к объективу. У меня сжимаются зубы от необъяснимой тихой злости каждый раз, когда я думаю о возвращении к делу, но в то же время мне кажется, что надо идти вперёд. И я знаю, что не хотел вмешивать в это кого-либо, – до сих пор не хочу, – но я не знал, что с этим делать и за какую именно ниточку дальше тянуть, так что дал своей интуиции право выбирать, какое действие предпринять. Всё равно я не стал что-либо объяснять Картману да и он не особо спрашивал, хотя уж точно был польщён тем, что в какой-то мере в нём видят фотографа. Сразу сделался таким важным, даже достал один из своих фотоальбомов. – Жаль, – я смотрю на него усталым взглядом и пожимаю плечами, словно отбрасывая настоящую ценность фотографии. Картман, как мне кажется, видит в этом жесте только лёгкое огорчение, хотя, возможно, и чувствует, что я расстроился сильнее, чем кажется. – У тебя нет этого фото в цифровом формате? – Нет, – я горько усмехаюсь, продолжая: – Негде его хранить. У меня был ноутбук, однако пару месяцев назад он внезапно перестал включаться. Кайл осмотрел его и сказал, что это мог быть и вирус, но так как он всё-таки не мастер, хоть и разбирается немного во всей этой технике, мы решили, что будет лучше сдать его в ремонт. Он нашёл неплохое местечко где-то в Денвере и помог мне с деньгами, за что я был ему особенно благодарен, и не так давно я попрощался со своим ноутбуком до лучших времён. – А я и забыл, – лениво говорит Картман, медленно крутясь на стуле. Надо же, никаких злых шуток про бедных. Хотя он сейчас куда менее колкий и никак не пытается меня поддеть. Видимо, это из-за того, что я всё ещё кажусь ему грустным. Как и остальные, он знает, что человек, которого я знал, умер. Хороший человек, друг семьи. И знает, что я был, мягко говоря, расстроен известием о его смерти. Поэтому ведёт себя немного деликатнее. Эрик на самом деле хороший. Обычно его доводят до такого состояния, что ему нужно доказывать всем, какой он на самом деле крутой, изображать из себя полную сволочь, быть невыносимым, кратко говоря. Он, конечно, и так по жизни не сахар, скорее манипулятор и ублюдок, да и может быть той ещё занозой в заднице, однако если не особо придираться к нему, то можно заметить, что он не такая скотина, какой все его считают. Как говорится, у медали две стороны. Не знаю, как по отношению к остальным, но к нам троим – мне, Стэну и Кайлу – он всегда был по-своему добр. Можно сказать, что это очень относительно. И Картман всегда был нашим другом, что бы мы ни говорили. Хоть он и козёл. Он также не из тех, кто утешает. Думаю, он просто не знает, как это делать. Эрику скорее становится неловко. Он не обнимает и не говорит, что всё будет хорошо или нечто в этом духе, нет. Он всё делает по-своему. Я не всегда замечаю, как именно, но в нём это есть, потому к нему можно прийти, даже когда чувствуешь себя, скажем так, не на высоте. Порой он может быть жесток, может говорить резкие вещи, от которых будет становиться обиднее и больнее, но обычно это правда. И, в итоге, это помогает. Сейчас Картман ничего не говорит. По крайней мере, не о том, какой я постоянно мрачный почти неделю. Какое-то время мы просто молчим и тишину нарушает лишь шелест переворачиваемых страниц. – Эй, иди сюда, – зовёт меня Эрик, роясь в своём фотоальбоме. – Увидишь кое-что интересное! Я вопросительно поднимаю брови, но всё-таки лениво встаю с кровати и подхожу к нему, по пути говоря: – Если ты вновь позвал к себе Баттерса, как когда мы были детьми, то мне… – Нафиг Баттерса! – Прерывая меня, отмахивается Картман. Он раскрывает какую-то страницу и с энтузиазмом тычет в одну из фотографий. – Посмотри-ка лучше сюда! Я наклоняюсь, чтобы рассмотреть фотографию и почти сразу чувствую, как мои губы растягиваются в улыбке от увиденного. На фотографии Кайл с щеками цвета спелого помидора и выражением беспредельного возмущения. Судя по всему, уже через мгновение после щелчка затвора фотоаппарата Брофловски орал благим матом. Его дикие кудри кажутся ещё более необузданными, будто он только-только вылез из постели. Он явно отмахивался чем-то, учитывая белое смазанное пятно с такими же смазанными руками в нижней части фото. – Когда это ты так успел? – После физ-ры. – Гордо сообщает Эрик, замечая, что я оценил снимок. – Картман, – я с укором в голосе растягиваю его фамилию, при этом немного улыбаясь, ибо сразу представляю, как это могло произойти. После физкультуры у нас обычно душ. Теперь понятно, почему волосы Кайла на фото будто живут своей жизнью, а также почему он возмущён и кидает в Картмана полотенце, насколько я понял. Эрик просто не мог это упустить. Он показывает мне больше забавных фото, комментируя многие, иногда даже уходя в такие дебри, что мне приходится кивать и делать вид, что я понимаю, о чём он, и через какое-то время мне начинает казаться, что ещё хотя бы пару часов я способен чувствовать себя в своей тарелке.***
29 января 2014 года. Я рад, что у меня нет часов. Только в телефоне. Мне кажется, если бы у меня в комнате висели часы, я бы сошёл с ума. В тишине перед сном с постоянным тиканьем… Я не понимаю, как люди могут засыпать под это. Не понимаю, как вообще можно сидеть в комнате, в которой вечно что-то тикает. К тому же, знать, что время утекает, и постоянно это слышать – как-то не по себе от этого. Поэтому я просто растворяюсь в тишине и своих мыслях, которые – я знаю – смешаются и не заметно перетекут в сон. Но до этого момента я буду продолжать думать, перекатывая каждую мысль вместо того, чтобы сразу бросить её и зацепиться за другую. Они всегда приходят перед сном. Собираются как мотыльки у лампы. Сколько их не отгоняй, они уйдут лишь тогда, когда исчерпают себя. Со дня смерти Бена прошла неделя. Ровно. Я всё ещё не могу поверить в то, что это произошло, но знаю, что привыкну. Хотя кого я обманываю? Он будет всегда казаться мне тем далёким призраком, который всегда будет существовать. И будет это ощущение, будто он всё жив где-то. Но я привыкну к мысленным напоминаниям о правде. Я также знаю, что частично это моя вина. Он помогал мне. Началось всё ровно наоборот, но это я копал дальше, я продолжал лезть туда, куда он и не смотрел, я пытался собрать информацию, я утверждал, что все дела связаны, и это я был тем, кто не мог позволить закрыть тему и забыть. Просто не мог. И, в итоге, Бена убили. Я знаю, что это был его выбор – помогать мне. Но всё равно не могу не думать о собственной вине. Я подобрался слишком быстро и всё это время сам не осознавал, что тащил его за собой, даже когда он уже не хотел продолжать. Я думал, что это Эйден был горе-детективом, ставшим чёрный дырой, однако, кажется, я недалеко от него ушёл. Пять дел. И вот теперь шестое. Тоже закрытое из-за недостаточного количества улик. И теперь Бен в этом списке. И никто больше не знает, что он связан с остальными. Их связью было упоминание наркотиков в делах. У него был порох иного сорта. Но я знаю. Знаю, что он с ними. Последовал за ними, сам того не желая. Попутчик. Шесть дел. А сколько ещё будет? Сколько попутчиков присоединится к последнему путешествию по призрачной дороге в никуда? И ради чего?.. Я не могу больше позволить кому-то уйти в том же направлении. Чёрт, я не должен был допустить, чтобы это случилось с Беном. Чувствую наворачивающиеся на глаза слёзы и переворачиваюсь с бока на спину. Мой взгляд упирается в потолок, и я часто моргаю и глубоко вздыхаю, пытаясь противостоять этому давящему ощущению. В конце концов, я побеждаю, но особо лучше мне не становится. Я зол. Нет. Я был зол. А потом у меня не осталось сил, чтобы злиться. Но в какой-то момент до этого я был зол на всех, включая себя. И теперь я лежу в кровати и думаю о том, что уже делаю, чтобы, наконец, покончить со всем этим. Потому что, в итоге, всё, что я могу сделать – это завершить начатое. Один. Ни Ейтца, ни кого-либо ещё. В конце концов, так всегда и получается. Когда вокруг никого нет, ты поднимаешь голову и смотришь прямо на того, кто стоит на противоположной стороне. И ты сам должен постараться добраться до него. До того, как он доберётся до тебя, конечно. Потому что в какой-то момент он тоже открывает глаза, поднимает голову и смотрит прямо на тебя. Так и должно было быть в конце. Но я знаю, что мы на этой сцене не одни. И так вступает ещё одна мысль, которую я избегал. Крэйг. Я не знаю, какова его роль в этом «представлении». Но его место точно не рядом со мной. Не в этом случае. На самом деле я даже не могу сказать точно, сидит ли он в зрительном зале. Среди тех, кого не видно. Но почему-то мне кажется, что Крэйг очень близок к нашей сцене. Ближе, чем мне хотелось бы, это точно. Возможно, даже играет какую-то роль и, пока мы топчемся в свете прожекторов, готовится к своему выходу. А я такой трусливый, что не знаю, что делать, и упорно смотрю только на того, до кого не доходит свет, боясь того, что могу обнаружить Крэйга если посмотрю по сторонам. Поэтому я ничего не делаю с тем, что знаю о Такере. Я закрываю глаза, заставляя воображаемую сцену исчезнуть со всеми её мрачными красками. Уже будучи на грани сна, я вижу ту самую дорогу, доступную лишь призракам. Я представляю, как вижу их всех – оказавшихся на ней из-за одной и той же истории – и наблюдаю за тем, как они закрывают дверь своей машины, готовясь ехать. Они машут мне, хоть мы все знаем, что ничего не кончено и прощаться ещё рано. Но всё же они едут. Всё это время до конца они будут просто ехать. Возможно, я даже присоединюсь к ним на какое-то время. Сейчас же я просто желаю им больше не встретить попутчиков. И после этого я растворяюсь в своём сне, а наутро, конечно, всё забываю.
Примечания:
Идея о призрачной дороге взята из произведения Джо Хилла «Коробка в форме сердца».
