Сосчитай до 12

- Китнисс... Я раскрываю глаза, стараясь понять, где же я все-таки нахожусь. Теплое одеяло, подушка (как же я рада ей после ночи на скамейке!), мягкая постель... Я дома? - Где это я? - Дома, Китнисс. Не смей больше так нас пугать! - отчитывает меня Пит. Я усмехаюсь. - Почему же? Нужно по максимуму использовать мое время. Его, кстати, мало осталось. Месяц-полтора... - Мы все знаем, солнышко. - Вот и отлично, - шепчу я. - Тогда я хочу спать. Ляжешь со мной? Пит усмехается и прикасается губами к моему лбу. - Нужно сказать, что ты проснулась. - Эй, куда собрался?! - Вниз. Хочешь со мной? - Только если вместе со мной пойдут кровать и одеяло. - Не думаю, что они согласны, - грустно улыбается Пит. Я улыбаюсь уголками губ и зарываюсь в одеяло. - Значит, я остаюсь здесь. Прости. - Ничего страшного, - улыбается он и целует меня в лоб. - Подожди пару минут, а потом можешь ложиться спать. - Хорошо. Пит уходит, а я остаюсь лежать и осмысливать то, из-за чего вчера мои глаза были красными. Полтора месяца. Обратный отсчет пошел. Ничего не вернуть назад. Доктор Кельвин сказал, что через пару недель лекарства перестанут действовать. Обидно. Хотя это и понятно: все эти лекарства поддерживали мой иммунитет. А как поддерживать то, чего нет? Я сгибаюсь пополам от кашля и прикрываю рот рукой. Конечно, как я посмела надеяться, что моя полуночная прогулка пройдет без последствий?! Холодные руки зажимают рот, и я с ужасом замечаю на ладони маленькие капельки крови. Черт. Раньше такого не было. Одеяло летит на пол, и я бегу в ванную, сжимая руку в кулак, чтобы не видеть отвратительных бордовых капель на своей ладони. Отлично. Теперь я буду ходить в обнимку с платком и каждую минуту трястись, чтобы только не пошла горлом кровь. Потрясающе. Супер. Я поскальзываюсь на скользкой плитке и отправляюсь на свидание с полом, выставляя вперед ладони. Кровь, оставшаяся на ладони, размазывается по полу, и я в ужасе отползаю от нее, чтобы смыть остатки ярко-красной жидкости с руки. Стараюсь не смотреть на пятно на полу и тщательно ополаскиваю рот. Подмечаю, что ударилась коленкой, пока летела на пол. Бессильно опускаю мокрые руки на ноги и смотрю на алое пятно на полу. - Китнисс? - обеспокоенно зовет меня мама. Я хватаю бумажное полотенце, смачиваю его под прохладной струей и вытираю кровь с пола. Выхожу из ванной и пристыженно опускаю глаза, видя круги под глазами мамы и папы. Эх, Китнисс... Стыдно мне неимоверно. Пока я жалела себя, голосила в телефонной будке и била бутылки в парке, напевая песенку Розы и Джека, они не находили себе места. Волновались. Переживали. Я бросаюсь к маме на шею, прижимаясь к ней изо всех сил, и обнимаю папу, пряча лицо на стыке их плеч. - Простите меня, - шепчу я. Мама гладит меня по волосам, и я чувствую, как теплые ручейки ее слез текут по моей шее. - Простите, что сбежала. - Птичка... Папин голос звучит так жалобно, что слезы застывают каплями на ресницах, которые я поспешно смаргиваю, оставляя себе всю боль, которая могла выйти вместе с этими слезами. - Простите меня. Прим вытирает мокрые щеки и утыкается в мой живот головой, совсем как раньше, пусть ей для этого и приходится чуть ли не стать на колени. Я глажу ее по пушистым белокурым волосам и вытираю с ее щек слезы, сглатывая ком своих, застрявших в горле. - Ничего, Китнисс. Ты же здесь сейчас... - Я ужасная эгоистка, - шепчу я. - Это нормально, Птичка. Просто... предупреждай в другой раз, ладно? - Другой раз?! Трой, ты хоть думай, о чем ты говоришь! - отчитывает мама папу, гневно пригвождая его к месту глазами. Он грустно усмехается и целует меня в лоб. - Никакого другого раза не будет, леди! - грозно говорит она, и я снова узнаю свою маму. - Конечно, не будет, - не разубеждаю я ее. - Не будет. Успокойся, мама. * * * Пит крепко, но нежно прижимает меня к себе за талию. Я уютно пристраиваю голову на его плече и смотрю на всех, кто собрался в моей комнате: Джоанна, Финник, Энни, Гейл... В глазах первой дрожат слезы. - Ты лгунья, Китнисс Эвердин, - твердо произносит она. Я выгибаю бровь, но Джоанна некоторое время молчит, судорожно цепляясь пальцами в мою руку. - Ты обещала, что проживешь до июня. - Не судьба, - грустно пожимаю плечами я и натягиваю на ладони рукава толстовки. Просторные брюки от спортивного костюма висят на мне, как на швабре, и совсем не греют. Я со вздохом забираюсь под одеяло и облизываю губы. - Думаешь, я не хотела бы дожить до своего семнадцатилетия? - Забавно, правда? - встревает Финник. - Читаешь про лейкемию, слушаешь про нее, знаешь о ней - и тут - бац! - все это дерьмо становится реальным. Как же ты так умудрилась, Китти? - Китти? - фыркаю я. - Бр-р-р... Разве я похожа на этого слащавого котенка? - У тебя на толстовке ее мордочка, - замечает Пит. Я закатываю глаза. - Как погуляли-то вчера? Я жду подробный отчет, - требовательно говорю я и смотрю на Джо. Она закусывает губу и переводит взгляд на Пита. Я смотрю на него и вижу виноватые глаза. - Ну, в общем, было весело. Этот балбес умудрился выпить целую бутылку коньяка, - берет себя в руки Энни и нежно смотрит на Одейра, который явно мучится похмельем. - Ну, кто бы сомневался, - фыркаю я, устраиваясь на подушках и грея ладони в руках Пита. - Звучит так, будто я законченный алкоголик! - обиженно отзывается он, и я умиленно наблюдаю за тем, как на его миловидном лице появляется обиженное выражение. - Ну, а кто всегда напивался на вечеринках? - парирую я, улыбаясь ему. На его лице вспыхивает ответная, но чуть смущенная улыбка. - И вовсе я не напивался, - бурчит он, пока Джо давится смехом пополам со слезами. - В этот раз по-крупному, Одейр. Он вздумал танцевать сальсу на бортике басейна! - смеется Мейсон, и я смеюсь вместе с ней. - Сальсу? На бортике? Мда, пора мне уже своими таблетками кое с кем поделиться. Не буду показывать пальцем! - заключаю я. - И все-таки нужно было действительно что-нибудь купить для твоей головы тогда, в аптеке. - В июне? - уточняет Пит. - Ага. Когда я «покупала лекарства для его головы», - делаю я кавычки пальцами и улыбаюсь, вспоминая потрясающие дни, когда я не кашляла кровью, когда у меня не вылазили волосы... Когда я была более или менее здоровой. - Отлично! Финник Одейр - главная цирковая обезьянка. А про свои похождения расказать не хочешь, Мейсон? Почему на слуху только мои подвиги? - Потому что это не я разговаривала с унитазом, - парирует она. Финник краснеет. Стоп, что!? Финник Одейр покраснел?! - Не думала, что доживу до того дня, когда покраснеет Финник Одейр, - качает головой Энни. - Вчера ты не был таким стеснительным. - Зато не я учился летать со стула! - выпаливает Финник и победно смотрит на Джоанну. - Не я заставляла Энни купаться в фонтане! - Не я бросил в бассейн Гейла! Гейл! Ну ты-то чего молчишь?! - Не одна я намокла вчера? - с улыбкой поворачиваюсь я к парню и встречаюсь с серыми глазами парня подруги. Он добродушно усмехается. - Повезло, что у них крытая крыша над бассейном и фонтаном, и мы не купались под дождем, - говорит он. Я вспоминаю брызги воды и наш веселый смех в фонтане школы святого Брутуса. Бросаю на Пита взгляд заговорщицы и хитро улыбаюсь. Он отвечает мне такой же улыбкой. Джо выгибает бровь, замечая наши переглядки, но я лишь качаю головой, прижимаясь к нему плотнее и закрывая глаза. - Тебе хуже? - пугается Энни. - Устала, наверное, да? - заботливо спрашивает Пит, натягивая на меня одеяло. Я киваю и укладываюсь на кровать, утягивая Пита следом за собой. - Нам уйти? - спрашивает, волнуясь, Джоанна, но я качаю головой. - Нет. Сидите и говорите. Скоро вы привыкнете к тому, что я призрак, - улыбаюсь я, сглатывая подступающие к горлу слезы. Они не слушаются и застывают каплями на ресницах, падая на мои руки. Я шмыгаю носом и зажмуриваюсь, слушая голос подруги, напевающей что-то себе под нос. Со мной не спорят. Да и зачем споры, если скоро я буду бесплотным фантомом наблюдать за ними с небес? * * * Странные мысли. Красивые ноты. Синтезатор лежит на моих коленях, потому что подходить к нему мама мне строго-настрого запретила. Она вообще старается, чтобы я как можно меньше двигалась - бережет мои силы. Я подчиняюсь. Мне не слишко трудно. Я никогда не была поклонницей сумеречной саги, но музыку я оттуда всегда любила. Моя самая любимая мелодия - «The Meadow», которую я сейчас и наигрываю, устроив синтезатор на голых коленках. Плохая привычка - ходить по дому в шортах летом и зимой, но искоренять ее слишком поздно. Я буквально чувствую, как секунды песчинками утекают сквозь мои пальцы. Грустная мелодия проникает в меня, и я с силой жму на клавиши, извлекая из подобия инструмента звуки, которые прекрасно отображают мое настроение. Звуки, подходящие моей ситуации. Я плавно перехожу на «пиано», когда мелодия заканчивается. Три страницы чудесной музыки. Три страницы грустного гимна моей лейкемии. - Ты снова играешь, милая, - улыбается мама. Я усмехаюсь и кашляю в платок, стараясь не смотреть на кровавые брызги, оставшиеся на нем после последнего приступа кашля. Мне безумно хочется пить, и я морщусь, когда тянусь за стаканом. - Ну, перед смертью полезно вспомнить все хорошее, - улыбаюсь я ей. Она судорожно вздыхает, и я внимательно смотрю в ее глаза. Ни слезинки. Она обещала мне избавиться от излишней влаги в глазах, и она держит свое обещание. Наплакаться она успеет и после моей смерти. А пока я хочу смотреть только на ее легкую улыбку. - Да, помнится, раньше в музыкальную школу тебя и палкой было не загнать. А теперь ты сама взяла в руки синтезатор. - Помнишь, как я вырывалась и упиралась, когда ты отвозила меня туда? - Помню. Часто миссис Беккер жаловалась, что ты безумно талантлива, но ленива. - И я часто сбегала с занятий, - морщу нос я. - Извини. - Ну, даже то, что ты не самый прилежный музыкант, не помешало твоему таланту. Мама целует меня в лоб и подходит к шкафу-купе, залезая на антресоли и извлекая на свет потрепанную временем нотную тетрадь с Винни-Пухом на обложке. Я удивленно распахиваю глаза и смотрю на маму. - Ты ее сохранила?! - Тут же твои первые пьесы! - с видом оскорбленной невинности говорит мама и вздергивает голову. - К тому же, первая "отлично" за аккорды тоже здесь. Я сжимаю в пальцах свою старую тетрадь по сольфеджио и бережно глажу бумажную мордочку Винни. - Спасибо, мам. - Сыграешь? - Посмотрим, - говорю я и раскрываю хранительницу всех моих понятий о музыке и первых произведений, написанных мною. Мои неуверенные пальцы скользят по неровным закорючкам аккордов, начертанных ими же. Большой доминантсептаккорд, малый терцквартаккорд, главные аккорды F-dur. В отличие от специальности, с аккордами и интервалами я всегда умела договориться. Сексты и терции никогда не вызывали зевков, а «чистые» интервалы постоянно поражали своим разнообразным звучанием. Как много с тех пор утекло воды... Я наигрываю первые мелодии, написанные мною в десять лет, погружаюсь в атмосферу тех, которые были написаны позже... Пальцы послушно наигрывают знакомые мотивы, и я вспоминаю про список. Пункт номер одиннадцать. Быть с семьей. Подарить им что-то вечное. А что может быть более вечным, чем музыка? Я закусываю губу и беру в руки блокнот. Странные мысли. Странные слова. Странные действия. Пропустите меня с бесполезной тратой, потому что это не то, что я делаю, Это неправильное место, чтобы думать о вас, Это неправильное время для кого-то нового, Это маленькое преступление, и я не получу оправдания... На листок падает крупная капля. Я привычными пальцами сжимаю переносицу и иду в ванную, заранее готовясь к тому, что буду отмываться от крови. Капли падают на мою подставленную ладонь, и я с отвращением стряхиваю их в раковину, которая тут же окрашивается брызгами. - Китнисс? Что случилось? Почему ты встала? - Все в порядке, мам. Просто пошла кровь. Все нормально. - Нормально?! Дай посмотрю, - просит она, но я непреклонна. - Нет, мама. Не нужно тебе это видеть. Сейчас все успокоится, и я выйду. И ты можешь попробовать запихнуть в меня еды, - произношу я и мысленно добавляю: «от которой меня тут же стошнит». Кровь течет сквозь мои пальцы, и я сжимаю зубы, сдерживая страх в горле. Мне безумно страшно, что я могу умереть здесь и сейчас от потери крови. Ужас... Вода становится прозрачной. Я быстро умываюсь, стирая остатки крови с лица и бессильно падаю на кровать. Холодный воздух из раскрытой форточки гуляет по моим ногам, пока я ищу тетрадку, которую бросила черт знает куда. Я стараюсь не смотреть на каплю крови, застывшую на странице, и продолжаю писать строчки, выливающиеся из глубин моей души на бумагу. И это хорошо, да? Я отдаю свое оружие, когда оно заряжено. И это хорошо, да, с вами? Я складываю оружие и перестаю бороться с лейкемией. Эти строчки идеально передают мое состояние. Пропустите меня с бесполезной тратой, потому что это не то, что я делаю, Это неправильное место, чтобы обманывать вас, Это неправильное время, и оно тянет меня через... Это маленькое преступление, и я не получила оправдания... И это хорошо, да?* Клавиши продолжают издавать тихие, почти неслышные звуки, пока я вспоминаю, как не засыпать. Я не хочу уснуть прежде, чем допишу музыку. Когда-то это получалось быстро. И это странное когда-то маячит далеко-далеко... Мои глаза закрываются. Я насильно заставляю себя держать их открытыми, но лишнее напряжение ведет лишь к повторению кашля с кровавыми брызгами. Я комкаю бумажный платок в шарик и отправляю его в корзину. В яблочко! Музыка тихая и грустная. Я слушаю переливы мелодичных аккордов и вливаюсь вместе с ними в пучину вечного наслаждения. Музыка. Она была всем для меня. Почему же я вспомнила о ней так поздно? Нотная тетрадь пополняется еще одним произведением - моей короткой песней боли. А потом я засыпаю, так и не дождавшись маму. * Damien Rice - 9 Crimes. В главе представлен примерный перевод этой песни. Мои музыкальные предпочтения часто не понимают, однако... это моя жизнь) Непонятные названия типа «терцквартаккорд» или «доминантсептаккорд» - это, как вы догадались, названия аккордов. F-dur - фа мажор.