Сосчитай до 12

Я терпеливо лежу на узкой кушетке и жду, пока Роуз всавит иголку в мою вену. Утренняя потеря крови плохо на мне сказывается: перед глазами все плывет, а еще мне очень жарко. - Очень жарко? - спрашивает Роуз. Я киваю. Она направляет на меня кондиционер и дает какую-то таблетку. - Температура высокая, Китнисс. Даже очень. На последней стадии такое часто случается. - Уверена? - Да. - Роуз, - тихо зову я девушку, - расскажи мне. Расскажи, как я буду умирать. - Хорошо. Некоторые умирают легко, а некоторым не везет. Надеюсь, ты будешь из тех, кто везучий. - А что с теми, кому не везет? - У них часто горлом идет кровь, и они часто ею захлебываются. Тромбоциты не... кхм... не будут функционировать. Если пойдет кровь из носа, то она не сможет остановиться. - Ужас какой, - передергивает меня. - И ничего нельзя сделать? - Вливать тебе новую, - пожимает плечами девушка. - Но это только в сам момент смерти. - А до него? - Ты перестанешь есть. Ну, точнее говоря, у тебя пропадет аппетит. Будет часто тошнить - желчью, едой... Повезет, если не кровью. Ты постоянно будешь хотеть пить. Мой желудок скукоживается. Я закусываю губу. - Что еще? - Ты будешь хотеть спать постоянно. Будет все труднее просыпаться, но ты будешь слышать тех, кто рядом с тобой. Мышцы онемеют. Тело перестанет слушаться тебя в полной мере. Больно не будет - доктор Кельвин уже приучает тебя к морфию. Ну, точнее, твое тело. И ты будешь очень быстро уставать. Будет высокая температура, которую не смогут сбить антибиотики. Ты будешь гореть. В моих глазах застывают слезы: не хочу я гореть! - За несколько минут до смерти тебе станет лучше - это будет агония, обманка, которая собьет с толку тебя и твое тело. И потом только тебе решать, что делать: гореть заживо или позволить вколоть тебе смертельный морфий. Меня передергивает от этой мысли. Мое холодное тело в гробу. Гроб закрывают крышкой. На крышку падает горсть песка. Песок мнут в пальцах все те, кто мне дорог. - Так умирала твоя мама? - тихо спрашиваю я. - Нет. Жизнь никогда не была к ней особо благосклонной - у мамы была ужаснейшая агония. У нее была аллергия на морфий, и она терпела всю боль. А я вместе с ней. - Горит твой друг, а все ожоги достаются тебе, - тихо говорю я. Она вздрагивает и кивает. - Ее рвало желчью вперемешку с кровью. Она ничего не ела, пила только постоянно. Требовала, чтобы я ушла, но я сидела рядом. А потом... в одно утро я проснулась на коленях у ее кровати, а ее руки были ледяными. Умерла, - грустно усмехается она. - Спасибо, что рассказала. - Это моя работа. Хочешь чего-нибудь? - Только попить. * * * - Я не сяду в инвалидное кресло, - скрещиваю я руки на груди. - Это унизительно! - Не унизительней, чем всю дорогу по больнице капать кровью на пол! - возмущается мама. Я прищуриваю глаза и пристально смотрю на нее. Она замолкает. - Я. Не сяду. В инвалидное. Кресло. - Хорошо, - примирительно поднимает руки Пит и берет меня на руки. Я от неожиданности крепко цепляюсь руками в его шею. - Поставь меня, - тихо прошу я. Он качает головой и серьезно смотрит на меня. - Тебе нельзя напрягаться. - Я не напрягаюсь! Поставь меня. - Неа. - А за поцелуй? - пробую уговорить его я. - Хорошая попытка, но нет. - Приглядишь за ней? Мне сегодня в ночную, - спрашивает мама, на что Пит кивает и невозмутимо несет меня к выходу. - Вредина. - Сама выбирала, - усмехается он. - Поставь меня. Я тяжелая. - В тебе сорок два килограмма, принцесса. Как думаешь, ты тяжелая? - спрашивает он. Я надуваю губы. - Я хочу показать тебе кое-что. - Что? - Будешь меня слушаться? - А куда я денусь? - интересуюсь я, скептически выгибая бровь. Он улыбается. - Вот и чудесно. Поехали. Я ненадолго заскочу к себе, а потом мы поедем к вам. Пита нет уже добрых минут десять. Я нетерпеливо постукиваю пальцами по приборной панели и морщу нос. Рассматриваю лужи на дорогах и вожу пальцами по ноге, обтянутой джинсами. - Заждалась? - Соскучилась, - улыбаюсь уголками губ я и ласково треплю его по шевелюре. Он протягивает мне какую-то толстую книжицу, из которой выглядывают листки, но просит не раскрывать, пока не доедем. Я послушно кладу раздутый блокнот на колени и постукиваю им по ноге, пока мы едем. - Может, я хоть до дома сама дойду? - Нет, Китнисс, - качает головой Пит. Я сердито хмурю брови. Он протягивает руку и касается моей щеки. - Не злись, принцесса, - печально улыбается он. Я сердито скрещиваю руки на груди и перевожу взгляд на дорогу. - Тебе к лицу улыбка. - Боюсь, умереть с улыбкой не получится, - не сдержавшись, язвлю я. Он сжимает губы в тонкую полоску. - Извини, - сердито бросаю. - Ненавижу чувствовать себя настолько беспомощной! А вы только этим и занимаетесь: показываете мне, насколько я слабая. И я ненавижу во всех вас эту черту. - Ты пойдешь сама, только если будешь держаться за меня, - сдается он. На моих губах расцветает ослепительная нежная улыбка. - Спасибо. - И не говори миссис Эвердин: она порвет меня на ленточки. Эх... У меня никогда не было иммунитета к твоей улыбке, - сокрушается он, и я наклоняюсь к нему, касаясь губами его щеки. - Спасибо, что ты понял, - нежно улыбаюсь я. Он грустно мне улыбается и паркует машину. Я сжимаю в пальцах блокнот и предвкушаю небольшую пешую прогулку, когда Пит открывает дверь и выпускает меня. Я становлюсь на ноги и жду, пока щелкнет сигнализация. Пит крепко обнимает меня за талию, и мы идем к двери. Я тодкаю двери и останавливаюсь. - Странно... - Что такое? - Папа должен быть дома, - поясняю я. - Непонятно, куда он делся. - Может, по делам отъехал? - Может. Я открываю дом и позволяю Питу внести меня в темный коридор. Он бьет ладонью по выключателю, после чего садит меня на тумбочку. Стягивает мои кроссовки. Я выгибаю брови, хмурясь, и он быстро разувается, подхватывая меня, по-прежнему несущую блокнот. Я переодеваюсь и расстилаю постель, забираясь под теплое уютное одеяло. Пит садится рядом и обнимает меня за плечи, сжимая мою руку. Я тянусь за ноутбуком и, когда он протягивает мне гаджет, вставляю туда флешку. Не так уж сложно скачать программу, позволяющую довольно-таки профессионально записывать музыку. Не так уж сложно научиться разбираться в ней и записать песню, символизирующую мой уход. Что-то вечное для моей семьи: родных, друзей, Пита... - Прежде, чем мы раскроем этот блокнот, я хочу, чтобы ты услышал то, что я собираюсь подарить вам, - тихо произношу я, ища среди миллиарда любимых песен нужную запись. Мой палец бессмысленно тычет по тачпэду, и я выдыхаю, включая песню. Замираю, слушая свой голос с записи и видя глаза Пита, полные невероятной боли и тоски. Ласково обвожу пальцами контур его лица. Грустно улыбаюсь, видя закрытые глаза и плотно сжатые губы. Сажусь на кровати, прижимаясь к нему сильнее, и нежно целую в щеку, едва касаясь губами кожи. - По крайней мере, у вас будет частичка меня, когда я уйду, - шепчу я, гладя его по волосам, когда песня заканчивается. Он горько усмехается. - Вот именно - частичка. И если ты думаешь, что ее можно восполнить, то ты жестоко ошибаешься. - Возможно, - примирительно говорю я. - Но я хочу, чтобы ты попробовал. Ради меня. Пожалуйста, Пит. - Давай не будем об этом сейчас, ладно? Невыносимо думать о том, что через несколько недель тебя уже не будет, - говорит он. Я вытираю его щеку, по которой скатывается кристально-чистая слеза. Игнорирую боль в горле, возникшую от застрявшего там кома. - Хорошо. Ты наконец-то покажешь мне, что же хранится в этой книжке? - Все мои рисунки, - просто отвечает он. Я поднимаю на него удивленные глаза. - Твоя святая святых? - Можно сказать и так, - улыбается он. Я перевожу глаза на свои колени, укрытые одеялом, и тру пальцами мягкую обложку блокнота. - Ты уверен? - Кому, как не тебе показать все это? - печально улыбается он. Я осторожно открываю первую страницу и вижу там... себя. Правда, мне здесь шесть лет, и я с фиолетовым портфелем с Покемоном и в красном платье смеюсь над чем-то, смешно запрокинув голову. Чувствуется детская рука в этом рисунке, но мои черты переданы довольно четко. - Сколько тебе было, когда ты нарисовал это? - Шесть. Смотри дальше - это не последнее воспоминание того дня. И снова я. Правда, на этот раз я стою на стульчике среди сидящих учеников и подпеваю учительнице, которая разрождается улыбкой. Опять я. Сижу за столом и смотрю на светловолосого мальчика, застенчиво вертящего в руках карандаш. Мои глаза светятся. Я узнаю в мальчике Пита и, не удержавшись, провожу пальцами по его нарисованной голове. Да, помнится, в младших классах у него были светлые кудряшки. А с возрастом это прошло. - Ты рисовал меня каждый день? - спрашиваю я, переводя на него восхищенный взгляд. - Пит, это прекрасно! У тебя невероятный талант. - Это детские каракули, - смущается он. Я улыбаюсь и тянусь к его губам, оставляя на них невесомый поцелуй. - Прекрати недооценивать себя, хорошо? - Смотри дальше, - просит он, и я беспрекословно подчиняюсь. Я переплетаю косичку после физкультуры. Растрепанные волосы лезут в рот и глаза, и видок у меня такой, будто я хочу убить человек десять. - Маньячка, - морщу нос я и тихонько смеюсь, легонько щелкая нарисованную себя по носу. - Злая Китнисс, - улыбается Пит и переворачивает страницу. Я кусаю карандаш, украдкой поглядывая на часы. Я смотрю в окно, подперев рукой щеку. Я касаюсь губами лба Прим. - Это невероятно, - шепчу я. - Это безумно красиво, Пит. Восхитительно... Подозреваю, здесь тебе лет одинадцать. - В точку. Потом будут более зрелые рисунки. И это видно сразу. Линии четче, ровнее. Штриховка профессиональнее, лица точнее. Вернее, лицо. Одно. Мое. - Здесь вся моя жизнь, - улыбаюсь я уголками губ, вспоминая каждый момент, запечатленный парнем на бумаге. - Спасибо тебе за это. - Это ведь еще не конец, - лукаво улыбается он. Я киваю и переворачиваю следующую страницу. Мои глаза, жадно смотрящие на старое школьное фортепиано. Мои пальцы, щекочущие клавиши на уроке музыки. В тот день я сыграла свою пьесу. А вот тут я постарше. Глаза ярче, платьев больше, фигура чуть женственней... - Неужели я и впрямь такой была? - Какой «такой»? - Круглой, - хмурюсь я. - Мне шло, - с видом модного критика заявляю я. - Я бы все отдал, чтобы ты выглядела и сейчас так, Китнисс... Но я не в силах что-либо изменить. - Давай смотреть дальше, - прошу я. Моя загадочно-заговорщеская улыбка в освещении костра. Тонкие руки, теребящие травинку. День, когда у меня впервые после установки диагноза пошла кровь. Наши сцепленные руки, когда Пит помогал мне выпрыгнуть из окна. Ночь на поляне. Я улыбаюсь, вспоминая луну. Наши счастливые мокрые лица. Мокрая одежда. Фонтан. Желание номер четыре. Мои глаза, сияющие в лунном свете. Мой силуэт на ночном берегу. День нашего первого поцелуя. Наши сплетенные пальцы. Его настойчивые сладкие губы. Мои робкие, неопытные, но пылкие и жаждущие... А следующую картинку мне хочется спрятать куда подальше, потому что здесь я в одном нижнем белье и с похотливой улыбкой на губах. Твою ж... - Если это кто-нибудь увидит... Мне придется тебя убить, - предупреждаю я Пита и складываю губы в трубочку. - Это только для меня, солнышко. И твоего обнаженного тела там нет, - предупреждает он мой вопрос, и я благосклонно выдыхаю. - Аллилуйя! Я, лежащая без сознания на кушетке и похожая на ежика в трубочках. Я, одетая в больничную распашонку и указывающая ложкой на Роуз. Я, сжимающая в пальцах стакан. Везде я, я, я... Я хмурюсь, вынимая следующий рисунок: мое окровавленное лицо, волосы, заляпанные кровью, закрытые глаза и безвольно разжатые пальцы. Эта картинка угнетает меня, и я убираю ее в сторону. От следующего рисунка мне хочется расплакаться. Я зажимаю рот рукой и смотрю на четкие линии, которым никогда не повториться в реальности. Не со мной. Не с нами. Не в этой реальности... Мы с Питом, но уже изрядно повзрослевшие. Темноволосая синеглазая малышка, сидящая на его плечах, голубой кокон из одеял на моих руках... Мы сидим на траве перед большим двухэтажным домом и смеемся. А за моей нарисованной спиной стоит беседка... Я всхлипываю и закрываю лицо руками. Мои плечи сотрясаются от рыданий, и Пит испуганно перекладывает блокнот на тумбочку, обнимая меня и забирая мой сон, изображенный им, из моих пальцев. Боль ловит меня в свои душные и склизкие объятия, и я задыхаюсь в ее руках... Этому не бывать. И от этого еще противнее на душе. Сколько еще боли испытает Пит прежде, чем я умру и убью его этим?