Ice and Fire

Ветер врывается в раскрытое окно скособоченного домишки, примостившегося среди высоких деревьев Волчьего леса. Бревна прибиты наспех, криво и косо. Грубо обтесанные и плохо обструганные, они, тем не менее, служат достаточно надежной кладкой. Стены в одноэтажном домике толстые, прочные. Несколько комнат, широкие окна, деревянный пол и деревянная мебель. Простота. Как у Молчаливых сестер. Очередной порыв воздуха поднимает медовые локоны тонкой девушки, склонившейся над столом. Ее брови сдвинуты, озадаченное выражение искажает правильные черты лица. Тугая коса из темно-рыжих прядей перекинута через левое плечо. И ветер играет с ее кончиками, топорща их и легко гладя своей невидимой рукой. Санса Старк вздрагивает, когда позади нее раздается скрежет петель и дерева. Оборачивается. Смотрит на высокого и мрачного мужчину, силой увезшего ее из Королевской Гавани, заставившего покинуть Красный Замок со слезами на глазах. Теперь прошло время. Теперь Пташка его так не боится. Лишь вздрагивает от резких и неожиданных движений. Глаза у Сандора Клигана черные, песьи. Иногда в них читается такая тьма, что девушка отворачивается и больше не смотрит на него. Он ходит злой и угрюмый. Редко говорит с ней, много пьет и по-прежнему чурается огня. Южнее их по-деревенски простецкого дома расположены Курганы Первых Людей. Странное место. Древнее, как сам Вестерос, хранящее память о былом, о чуждом, об ином. Иногда Санса застывает у окна или у дверей домика и смотрит вперед. Так долго, так мучительно ест взглядом пространство. Королевский Тракт далеко. Непрошенные гости и усталые путники сюда не забредают. Пару раз девушка видела лесников из Волчьего леса, но Пес всех их отгоняет. Ходит. Скалится. Извергает проклятья и пламя ада. А глаза у самого такие безумные-безумные. Тогда Санса замирает и внутри нее начинает шевелиться привычный, уже такой знакомый, практически родной страх. Она все еще боится мужчину, который спас ее от короля Джоффри Баратеона и его мучений, от Серсеи Ланнистер и ее планов. Сандор Клиган пообещал, что с ним она будет в безопасности. И свое обещание Пес исполнил. — Все молишься? — Голос у него скрипучий, жуткий и снова пьяный. Она вздрагивает, прикрывая на мгновение глаза, и слегка поворачивает голову. Мужчина застыл у самого входа в богорощу. Высокий, в грязной рубашке, слегка порванной и измятой. Латы Пса валяются где-то в доме, как и его меч. В руке зажат штоф вина. Санса видит, как он делает большой глоток, как тыльной стороной ладони вытирает тут же повлажневшие губы, и смотрит на нее. Так жадно, так пытливо. Девушке становится не по себе, и она снова отворачивается. Лик Чардрева взирает на нее молчаливо. Глаза сердца-древа устремлены куда-то мимо девушки, в пустоту за ее спиной. Древесные губы его кривятся в немом укоре людям, таком пустом и давно забытом. Санса опускает голову и продолжает тихо шептать молитву Старым Богам, взывая к ним, прося то ли помощи, то ли благословения. — Пташка, — снова скрежещет. И Санса слышит гулкие шаги — Клиган ставит кованые сапоги на землю размашисто и тяжело. — Пташка, — уже рядом, ближе. Спина ее напрягается, вся фигура замирает. Может она и приучилась жить с Псом, но мужчина по-прежнему внушает ей опасения, граничащие со страхом. Он не делал ей зла, хотя был груб и лют. Они живут так уже несколько месяцев. Мало говорят. Она все больше шьет, листает книги, найденные все в том же домике, думает о Винтерфелле и родных. Пес обещал отвести ее в родовой замок, но не торопится. Рыщет по округе словно дикий волк, коими полнится Волчий лес. Однажды, в закатной тьме Санса видела два желтых горящих глаза. Перепугалась не на шутку. Крик застрял в ее тонком горле, чресла сковал страх. Так она стояла и смотрела на большого, щерящегося зверя. А волк ступал тихо, мягко, плавно, тряся большой головой и дергая ушами. Зубы в пасти были обнажены. Острые, белые, длинные. Санса стояла и смотрела, как смерть приближается к ней. Забыла о том, что она сама волчьей породы. Ощутила себя пичужкой на злой воле. И лишь стальной меч Пса и недюжинная сила его рук спасли девушку. Зверь издох, слабо заскулив в темноту. С тех пор волки не приближались к их домишку. — Пташка, — и снова шепот у самого уха. Старк чувствует, как ее касаются грубые пальцы, как Клиган берет в ладонь медовую прядь ее волос, как тонкие волоски перекатываются на его коже, как он вдыхает аромат ее локонов. Сансе не страшно. И это пугает ее больше всего. Она открывает глаза, стоит, смотрит на лик, высеченный на коре Детьми Леса. Богороща здесь, в этом далеком и запрятанном для людей лесу, стала для нее приятным сюрпризом, нежданной отрадой. Девушка даже плакала от счастья, обнимая белый ствол руками. И соленые слезы текли по ее лицу. Потому что впервые за долгие и бесконечные месяцы тревог, одиночества и страха она почувствовала себя в относительной безопасности. Даже сухой голос и надсадный смех в чужом горле более так не пугали ее. Санса Старк думала о Сандоре Клигане плохо. Запирала двери в свою комнату на все засовы, ворочалась полночи под одеялом, ожидания, что вот заскулит дерево, домишко сотрясет могучий удар, и он заявится к ней ночью. И багряная кровь будет алеть на ее белых простынях, кровь ее невинности и девичьего стыда. Но Пес лишь скалился да рычал, но Пташку не трогал. Даже не подходил так близко, как сделал это сегодня. Так, что она чувствует запах дешевого вина, немытого тела и чего-то еще. Столь горького и стылого, что у нее спирает горло.  — Пташка, — и что-то такое сиплое, надрывное в его голосе, тоне. До боли. Его пальцы касаются ее волос, забирают в ладонь горсть медовых прядей и вдруг резко дергают. Санса кривится. Чардрево напротив нее будто оживает. Теперь оно не кажется ей столь немым и безучастным. Словно взор Старых Богов устремлен сейчас на мужчину и женщину в забытой, заброшенной и поросшей чуждыми, грязными травами богороще. Старк закрывает глаза, когда чувствует чужое дыхание на своей щеке. Потное, влажное, шумное и тяжелое. Вот оно перемещается на шею, и Клиган утыкается носом в ее белую кожу. Она терпит, сцепляя зубы, гранью сознания понимая, что ей не так противно, не так страшно, как должно было быть. Неужели она привыкла к нему? Вот его большая ладонь сжимает девичье плечо. И сквозь тонкую ткань накидки и платья девушка ощущает жар чужой руки. Он сжимает пальцы сильнее, заставляя отклониться ее назад. И тогда Санса Старк глухо шепчет: — Вы ведь уже целовали меня. Что вы еще хотите? Пес сзади нее замирает. Девушка чуть ли не кожей ощущает его недоумение, глухую озадаченность. Санса уверена, что если сейчас обернется, то увидит складку меж бровей и взгляд темных глаз, непонятный и странный. — Целовал? — Снова скрипуче, словно кашель застрял в его горле. — Целовал? — И Пес запрокидывает голову назад, смеется гортанно и громко, а потом резко разворачивает девушку к себе. Его практически черные, густого цвета глаза впиваются в ее синие-синие. Сейчас широко распахнутые, то ли от испуга, то ли от чего-то другого. — Я не целовал тебя, девочка. — Но тогда… — Выдыхает она. Санса ведь помнит. Ту ночь, когда пылала Черноводная, когда языки зеленого пламени плясали по ее воде, и когда все это дикое, колдовское марево отражалось на стенах Красного Замка. Она была так напугана, так забита. Пришла к себе в комнату, обнаружила там Пса, пела ему гимн Матери, а потом он ее поцеловал. Жесткий рот прижался к ее губам. И ей было страшно. Губы ее холодели, руки были зажаты в кулаки. А он лишь отстранился, рассмеялся и ушел. Ушел, чтобы потом вернуться и забрать ее с собой. — Я не целовал тебя, Пташка, — повторяет он. И штоф вина выпадает из мужских рук. Багряная жидкость орошает землю и траву, пара капель попадают на небесного цвета юбку юной волчицы, еще пара застывает на мощном стволе сердца-древа, алеет в унисон его пятипалым листьям, склоненным сейчас так низко. — Но это не значит, что я этого не хочу. — Глухо шепчет Клиган, касаясь ладонью нежной кожи ее лица. Старк непроизвольно сжимается, хочет сделать шаг назад, но отчего-то остается стоять на месте. — А может этого хочешь и ты? Этот вопрос обескураживает ее, сбивает с толку. Пес же ведет своими грубыми, замаранными в крови и стали пальцами по ее лицу. Очерчивает контур подбородка, губ, носа, бровей. И что-то неведомое ей видится в этой нежности, в этой чужой, непрошенной ласке, в том, как мужчина смотрит на нее. Почти обнимая взглядом. Санса Старк стоит, замерев. В ее сознании проносится вереница мыслей. Но страха нет. Нет страха и тогда, когда Клиган склоняется к ней, когда его жесткий рот касается ее мягких, влажных, полураскрытых губ. Девушка послушно позволяет себя целовать. Вот она еще шире приоткрывает свой рот, вот чужой язык вторгается в его пределы, щекочет небо, лижет и вылизывает изнутри. Санса глухо всхлипывает. Дрожь бежит по ее телу. Дрожь незнакомая, чуждая, сладкая. Большие и грубые руки касаются ее лица ласково, аккуратно, словно трогают фарфоровую статуэтку. А она столь несмело, повинуясь лишь странному порыву, кладет свои небольшие ладони на его грудь. И там, под кожей, под сплетение вен и сосудов гулко бьется черствое и грубое сердце человека, целующего ее так, что влага набегает на глаза. Санса Старк и Сандор Клиган целуются в давно забытой Старыми Богами и людьми богороще. Раскидистое Чардрево смотрит на них немо, почти внимательно. Черты его давно вырезанного лица будто разглаживаются, начинают светиться неярко, почти незаметно, но сердце-древо словно распрямляется. И кора его трескается в одном месте. Оттуда начинает бежать рдяной сок. Такой кровяной, такой густой. Будто Старые Боги плачут. Санса Старк не жалеет о том, что позволила королевскому Псу увести себя. Сейчас она жалеет лишь о том, что забвение не может длиться вечно.