Ice and Fire

— Я видела, как лед пожрал огонь, — шепчет она, и пальцами тонкими впивается в резное дерево кровати. Обхватывает ладонями столб так крепко, прочно, словно сила живительная есть в нем, прижимается лбом и закрывает глаза. Один удар сердца. Второй. Еще. И шумный вдох. — Дени, — голос тихий, звучит практически над самым ее ухом, и горячее дыхание опаляет шею королевы. Джон чуть склоняется, прижимается губами к острому выступающему позвонку. И от мокрого поцелуя по коже девушки бегут мурашки. Рот Дейенерис Таргариен едва дергается в слабой попытке улыбнуться, но не выходит. Стылая, заскорузлая горечь души и сердца мешает ей. — Не сегодня, — шепчет Джон и сжимает своими ладонями ее обнаженные плечи. Два плаща: один — черный, соболий с вышитым ярко-алым трехглавым драконом дома Таргариенов, другой — белое поле со скачущим по нему лютоволком дома Старков — грудой лежат на полу. И по мехам их пляшут блики одной единственной свечи в больших королевских покоях. Провожания не было, не было смеха и шуток, даже громкого, помпезного пира. Септон что-то быстро бормотал себе под нос и трясся. От страха, от холода. И лиц в Великой Септе Бейлора было так мало. Джон отказался от плаща своего истинного отца, Рейегара Таргариена. Свою королеву он укутал в плащ того дома, что стал ему родным. В память о воспитании Эддарда Старка, в память о шутках, тренировочных боях и дружбе Робба Старка, в память об улыбке девчонки-сорванца Арьи Старк, в память о них всех. Даже в память о Кейтилин Старк, что никогда не любила его. Лишь презирала, почти ненавидела. Позорное пятно. Джон всегда это понимал. Но что толку? Он жив. Они мертвы. — Я видела это, — тихо произносит его жена. Глаза у нее все еще закрытые. И дыхание шумное, частое, тяжеловесное. — Мне снится это каждую ночь, — губы у нее белеют. Холодно. Сейчас в Вестеросе всегда холодно. Джон прижимается к ней грудью, пальцами скользит по ее рукам, сжимает ладони на талии. — Я боюсь, — выдыхает королева. Сильная, волевая, гордая, твердая, иногда немилосердная, но сейчас столь хрупкая, дрожащая и тонкая. Его королева. Королевская Гавань из галдящего и шумного города превратилась в молчаливую пустыню. Люди словно вымерли. Кого-то сморил голод, кто-то замерз, ибо с Севера пришла Долгая Ночь. Красный замок гудел голосами усопших, когда-то заложивших его фундамент. Они стенали и выли по ночам, вознося свои крики ввысь. И задували ветра. И снег забивался в оконные ставни и под дубовые двери. Страшно. Люто. Холодно. Голодно. — Дени, пожалуйста, — шепчет Джон. И она разворачивается к нему. На ее красивом лице застывает гримаса страха, испуга, практически боли. Но вот черты ее искажаются гневом, горят пламенем ярости. Его девочка запуталась. То она прижимается к нему, ища поддержки, защиты, опоры, то пылает сущим адом, огнем и кровью, что едят ее нутро. То юная девочка, то истинная королева. В Дейенерис Таргариен сочетаются порок и невинность, красота и дурнота, чистота и похоть. Она знала кровь, боль и стоны умирающих. Слух ее ласкал звонкий смех, а глаза видели улыбки. За это все он и полюбил ее, сам того не осознавая. — Хорошо, — юркий, розовый язычок мелькает меж ее сомкнутых губ. Так быстро. Освежает, смачивает сухой рот. И дыхание едва клубится. Снова холодает. Смутное, тяжкое, страшное время. Джон — брат Ночного Дозора, лорд-командующий — нарушил свои клятвы. Но спустя много лет борьбы и боли это не кажется ему таким страшным. Не кажется, когда он опускается на колени перед Дейенерис и стягивает с ее ног мягкие туфли, лаская подушечками пальцев женские щиколотки и ступни. Он — сын Рейегара Таргариена и Лианны Старк. Так поведала ему Алая ведьма, Красная женщина, Мелисандра из Асшая. Огонь заговорил с ней, взметнулся языками ввысь и прошептал. Джон сам видел картины былого. Магия и колдовство доселе никогда не были так ощутимы и так важны, как сейчас. Теперь Джон в это верит. И чувствует, будто всегда знал, кто он такой. Мир призрачен и относителен. Это он усвоил лучше всего. Его пальцы подцепляют крючки и застежки на платье Дейенерис. Мужчина ловко расстегивает их и стягивает ткань вниз, обнажая шелковую кожу. Платье падает, замирает на женских бедрах, и Джон окончательно сдергивает его вниз. Он проводит фалангами указательного пальца по линии спины, считает позвонки и прижимает Дейенерис к себе. Его шершавая, мозолистая, натруженная рука, привыкшая к стали оружия, гладит ее живот. Джон знает, что Дени не может иметь детей. Но ему это не столь важно. Ему важна она. Ладонь скользит выше, и плоть под его пальцами дрожит. Королева делает глубокий вдох и откидывает голову ему на плечо. Джон улыбается и сжимает пальцами ее сосок. Дени приоткрывает губы, и что-то хриплое, невнятное вылетает из ее рта, распахнутого и влажного. И вот его пальцы обеих рук чертят контуры мягких полушарий, играют с тугими горошинами, а губы мнут кожу шеи, плеч. Дейенерис дышит столь взволнованно и сладко. Когда она вновь поворачивается к нему, то лицо ее раскрасневшееся, ресницы едва заметно подрагивают. Она протягивает руку, проводит по его губам, и мужчина прикусывает ее палец. Когда-то Дейенерис Таргариен уже была женой. Дважды. И дважды судьба была к ней жестока. В этом северном мужчине, дышащим таким огнем жизни, она видит свое спасение. Спасение женщины. Спасение королевы. И пусть в ее снах жар огня стынет под холодом льда, ей все равно столь сильно хочется верить, что дыхание Севера способна остановить драконья кровь. Та самая, что течет в его жилах. Руки Джона смыкаются на ее талии, притягивают так резко и быстро, что ее обнаженная грудь впечатывается в его одежду и ноющие соски цепляются за пуговицы камзола. Одна его ладонь крепко обнимает девушку, другая — путается в ее удивительных волосах. Губы у него жесткие, обветренные, а ее — искусанные и кровоточащие. Но нет ничего слаще этого поцелуя. Дени кажется, что она чувствует биение мужского сердца в собственном горле. И пальцы его ловкие, умелые скользят ниже ее талии, ныряют к треугольнику меж бедер и раздвигают плоть. Таргариен едва вскрикивает, и губы ее измятые, пожеванные просят еще. Ее пальцы помогают Джону избавиться от одежды. Она с шумом и звоном падает вниз, присоединяется к платью и свадебным плащам. Дени снова целует мужчину. Руки ее застывают на его плечах, гладят шею и густые волосы. Мужчина почему-то улыбается и ласково, почти аккуратно толкает жену на большую кровать с балдахином — грузной и темной тканью. В комнате холодно. Единственная свеча едва теплится, ее слабый огонек каждый раз вздрагивает из-за порывов стылого, лютого ветра, врывающегося сквозь дрожащие оконные ставни. Зима пришла. И осталось лишь грезить о весне. Зима жрет и ест все — траву, животных, людей. Даже драконы — три величественных зверя — скулят и ропщут, бьют своими крыльями по воздуху, не решаясь воротиться на Север. Но они туда вернутся. Драконы знают. Джон знает. И Дейенерис знает. А пока им не холодно. Он берет в рот горошину ее соска, лижет, покусывает и посасывает, мнет пальцами литые груди. И женское тело на мягких простынях гнется дугой. Джон скользит ниже, туда, к влаге меж ее ног. Вдыхает запах ее раскрытых бедер, чуть наклоняется, касается дразняще языком, вызывая дрожь в женской плоти. Глаза у Дени затуманенные, хмельные, пальцы ломкие, почти не слушаются. Его язык проникает меж кожных складок, туда, в глубину, в тесноту. И тогда королева кричит. Голова ее запрокидывается так сильно, а пальцы рьяно тянут супруга за волосы. Кожа покрывается потом. Солено-сладким. Джон чуть приподнимается, ведет языком по животу, до груди, собирая всю влагу с тела юной королевы. Еще выше, кусая ключицы, туда, к шее и замирает на ее губах. Язык у нее юркий, так шально и вседозволенно гуляет в полости его рта. Пальцы обхватывают член, чуть сжимают, гладят, ласкают. Без стеснения, легко и просто, совершенно естественно. Джон едва рычит ей в губы. Внутри нее горячо, жарко и влажно. Так тепло и так необходимо. Он пристраивается меж ее бедер и легким толчком входит внутрь. Стенки влагалища трепещут, принимая его, зажимают, обнимают со всех сторон. И тихий стон срывается с мужских губ. Чуть подается назад, затем снова толкается вперед. Лицо Дейенерис искажается гримасой удовольствия — сведенные брови, трепещущие крылья носа и едва приоткрытый рот. Джон садится и тянет ее за собой, проникая под другим углом, видя, какими росчерками магии и света пылает ее лицо, как кожа ее с каждым толчком искрится и сияет, как волосы липнут к взмокшему телу. Ее соски трутся об его. И движения мерные, плавные, медленные, поступательные. И что-то острое горит внизу живота, готовое ударить в любой момент. Бедра движутся, трутся друг о друга. Джон обхватывает лицо своей королевы обеими ладонями. Она губами ловит его пальцы. Он прижимается своим лбом к ее лбу, ощущая, как с каждым толчком пружина все затягивается. Дейенерис с криком изгибается, давит Джону на грудь, запрокидывая голову. И волосы взметаются от резкого движения, серебряным каскадом хлещут ее по спине и мужчину по ногам. Груди ее едва колышутся. Джон падает на простыни, подчиняясь движениям удивительной женщины на нем. По шее его гуляют вздутые вены, а пальцы так сильно сжимают женские бедра. До синяков. Когда Дени падает ему на грудь, взмыленная и задыхающаяся, он вторит ей хриплыми толчками воздуха из горла. Затем обнимает и целует в висок, нашаривает руками одеяло и натягивает на их разгоряченные тела. — Джон, — тихо произносит она и поднимает голову, ставит подбородок на свою руку, вжимающуюся в его кожу, — Долгая Ночь кончится? Мужчина смотрит на нее, чертит пальцами черты красивого лица. — Кончится. Стена ведь все еще стоит. Остается лишь верить. Верить и надеяться, что их царствование, брак, заключенный во время, когда солнце скрылось за тьмой, окажется тем самым лучом света, что прорежет кустистые облака и поманит своих золотых собратьев. И Семь Королевств расцветут.