Ice and Fire

Ты помнишь, где сердце? Сука. Седьмое пекло, этот волчонок — сущая тварь. Сученыш с диким взглядом и измазанной в земле рожей. Надо было размозжить ее голову о камень. Острый и хваткий. И мозги бы ее потекли по земле. В пекло золото. В пекло все. Сучка бы перестала трепать нервы. Вечно что-то шептала по ночам, имена перечисляла. Валар моргулис. Что еще за словечки такие дурацкие, диковинные? Шкуру бы содрать с этого дохленького тельца. Но Арьи Старк рядом нет. Ушла. Бросила. Оставила. Лишила последней милости. И выражение лица было столь каменным, безучастным. Наверное, он заслужил. Сандор Клиган лежит на земле. Горло его спирают спазмы кашля, хрипота царапает стенки, где-то глубоко клубится ядовитая, срамная кровь. Дышать, порой, тяжело. И за грудиной давит что-то болезненное, тягучее, просто отвратительное. Умирать херово. Он знает. Черти ждут его в Аду, регочут, разевая свои рты с гнилыми зубами, и кровь капает на землю, шипит, плавится. Он будет гореть. И огонь будет жрать его — это то наказание, которого он достоин. Пес знает. За предательство, за дезертирство, за кровь невинных убиенных на его руках, за все эти литры красного сока, что скапливался под ногтями и, кажется, проникал в самые поры. Он — зверь. И подохнет как зверье. С тихим шипением, полусдавленным стоном мужчина касается пальцами раны на ноге. Ощущение — огонь внутри. Раздирает и ест его плоть. Хочется взвыть, послать весь мир в пекло и просто закрыть глаза. Чтобы было спокойно. Чтобы грудь так не вздымалась и не опадала, чтобы кровь не струилась по виску из раны на месте отрезанного уха, чтобы пот не стелил глаза, чтобы от одежды не несло такой вонью, чтобы земляная грязь не забивалась в раны, распространяя гной и разложение. Он уже мертвец. И воронье прилетит сюда. Будет клевать его труп. Сначала острыми клювами выедят глаза, потом продолбят щеку, может примутся за грудь. Падальщики. Твари. Пес скалится, почти смеется. Рот его искажается злорадной, страшной кривой. Нет в ней ничего человеческого. Старший брат в детстве сделал из него зверя, сунув его голову в пылающий огонь. И держа, держа, держа. А он так орал, бился, а потом лишь скулил. И почему-то так смешно вспоминать об этом сейчас. До слез на глазах. Они жгут зрачки, кусают белки, слепляют ресницы. Как много соленой воды — слезы и кровь. Нет, это действительно смешно. И клокочет в его горле что-то сардоническое, хриплое, надсадное, булькающее. Еще чуть и выблюет все свои кишки. Седьмое пекло. Небо безучастно. Оно серое, какое-то гнилое. К черту мир. В энный раз. К черту все. Тот волчонок сдохнет. Все они когда-то сдохнут. Будут гореть в агонии собственных грехов. И он — первый в очереди. Клиган пытается пошевелиться, но тело отдает такой звенящей болью, мышцы дрожат столь сильно от любого усилия, что он сцепляет зубы. И это все, на что его хватает. Бессилие — это отвратительно. И даже зарычать не может. Спертый воздух и слюна, полнившая глотку, мешают. Скоту скотская смерть. Он знает, что прожил паршивую жизнь, полную крови и боли, чужих страданий и вечного оскала жизни. Жизнь как смерть — обе скалятся, стучат зубами, перемалывают людские души и кости. Жизнь — чумная девка, не дающая ничего. Все берет, все требует. Смерть — ее молчаливая сестра с темными глазами. Она дарует покой. И Сандор Клиган хочет умереть. Он закрывает глаза, старается выровнять дыхание, перестать чувствовать боль, немеющие конечности и гулко бьющееся в груди сердце. А ведь была еще она. Пташка. И теперь губы кривятся еще более зло. Запекшиеся от крови, выпачканные в земле, треснувшие — они изгибаются так люто, что лицо Пса сатанеет. Он помнит Пташку. Эту тонкую пичужку с хлипкой шеей и цепкими пальчиками. Красивая, медовая девка. Надо было трахнуть ее, засадить так глубоко, чтобы она кричала и извивалась под ним, чтобы тело ее изогнулось неестественной дугой, и голова запрокинулась. Надо было слизать с ее кожи пот. Надо было поиметь. Надо… Нет. Мысли клубятся. Паршивые, страшные и правдивые. Он хотел ее. Желал так, как лишь мужчина может желать женщину. Но к чему врать самому себе? По-настоящему он бы никогда не сделал ей больно. И Сандор это знает. Мудак. Глотку режет смех. Это забавно, нелепо до одури. Он мог бы взять ее силой, как брал женщин до нее. Размяк, истлел, в груди что-то сдавило. Санса Старк, Пташка, что ты сделала со мной? Думать о ней — верх нелепицы, сущая глупость, практически наивность, что жизни не знает. Но думать о ней приятно. Потому что она была красивой. С этими небесно-голубыми глазами, алебастровой кожей и медовыми локонами. Вдохнуть бы ее запах. Перед смертью. Дурень. Не для него такие девочки. Хрупкие, тонкие, прекрасные, волшебные. Не для этого мира они созданы. Боль, кровь, убийства, предательства, злое лиходейство — все мимо, все прочь. Если бы у него были силы, он бы укрыл ее от всего. Силой своих рук и грязным, замаранным в чужой крови плащом. Идиот. А он все помнит. Ее испуганные глаза, ее сжатые плечи, ее опущенную голову, ее точеную фигурку, вздрагивающую каждый раз, стоит ему загреметь латами. Он помнит, как бил ее король-мальчишка, какими синими, цветастыми пятнами цвели кровоподтеки на ее коже, какой неживой, мертвой ходила она по Красному Замку. Помнит, как чуть не растерзала ее толпа, как чуть невинность ее не забрали на улицах срамного города, который кто-то когда-то посчитал королевским. Он бы хотел коснуться ее. Хоть раз. Хоть один чертов раз. Он помнит ту ночь, когда зеленым стелилась Черноводная. Ярым, страшным пламенем. Помнит ее широко распахнутые глаза и тихий, надтреснутый голос, дрожащий в тиши комнаты. Надо было поцеловать ее, завалить на кровать, задрать юбки и показать, что такое мужчина. А ее отдали карлику. Бесу. Сандор Клиган чуть поворачивает голову в бок и сплевывает сгусток багряной крови сквозь зубы. Пот и земля смешались, превратились в грязную кашу, застревающую в каждой складке его кожи. Сдохнуть бы да забыть. Ее. И все, что было. Братца, короля, суку-королеву и весь этот сброд, считающий себя в праве распоряжаться чужими жизнями. Сдохнуть бы и не желать. Ее. Ее кожу, волосы, губы и вожделенную мякоть меж бедер. Пес смотрит на небо. Он сдохнет. Жизнь по капле выходит из его тела, отцеживает так мелко, так мало. Это будет мучительно, а он сдохнет, думая о Пташке. Ну что, девочка? Как ты хотела. Правда же? Рыцарь умирает с твоим именем на устах. Хотя, какое? Я — не рыцарь. И никогда им не был. Я был всего лишь тем, кто мог тебя защитить. Сандор прикладывает испачканную в крови и земле ладонь к своей груди. Под сплетением вен и сосудов бьется сердце. Гулко и зычно. Дурной орган. Остановись. Остановись…