Ice and Fire

Первое, что видит Оберин Мартелл, когда делает шаг за порог дома из бледно-розового камня с крышей, покрытой черепицей цвета ржавчины и жеваного солнца, ярое, красное пятно. Мужчина замирает. Едва сводит брови. Хмурится. Блики яренного диска скачут по стенам, отражаются в воде за мужской спиной. Солнечный луч задевает край ярко-желтой материи, сидящей так лито и хорошо на жилистом теле. Дублет на груди широко распахнут, и массивная цепь с медальоном, на котором выгравированы слова дома Мартеллов, бьется о медную кожу. Оберин смотрит на алый лепесток. Легкий порыв горячего воздуха подхватывает тонкую ткань растения, шевелит. Красный Змей усмехается, наклоняется, подбирает с теплого камня пурпурную каплю, что так легко ложится в его ладонь. Драконий зев. Оберин узнает этот лепесток. Драконий зев — любимый цветок Элларии Сэнд. И губы Змея растягиваются в ухмылке. Ленивой, несколько самодовольной, едва плотской и такой предвкушающей. Его медвяная женщина явно устроила ему какой-то сюрприз. Мужчина чуть заметно качает головой и делает шаг в длинный коридор с большими окнами. И его глаза тут же натыкаются на дорожку лепестков Драконьего зева. И не жаль этой пряной бестии столь красивые цветы? Водные Сады пустуют. Лишь невидимой рукой заботливого слуги в комнатах настежь распахнуты окна, а вода в бассейнах кристально-чистая, прозрачная, искрится и золотится на солнце, время от времени брызгая каплями фонтанов, что звенящей трелью застывают в воздухе. Доран остался решать насущные вопросы в Солнечном Копье. Старшие дочери Оберина вольны делать все, что им вздумается, поэтому рядом с отцом их нет. Элия, Обелла и Дорея остались докучать своему дяде. Правда, маленькая Дорея с тоской в детских глазах сидела на руках у септы и смотрела на уезжающих отца и мать. Эллария тогда поцеловала ребенка в высокий лоб и пригладила непослушные вихры волос. И детское личико озарилось светом. Но взрослые — тоже люди. И им с Элларией иногда хочется насладиться обществом друг друга. Оберин улыбается, следуя по бесстыдно-алому пути кровавых лепестков. Эллария Сэнд — поразительная, удивительная, уникальная женщина. Столько лет прошло с того момента, когда мужчина впервые увидел ее колдовские глаза, столько песка утекло сквозь пальцы, а он все смотрит на нее тем же жадным взглядом, полыхающим огнем, стоит лишь этой смоляной нимфе обратить на него взор. Он вляпался. Он знает. И давно уже не противится. Дорожка Драконьего зева ведет на верхний этаж, усыпает ступени и змеится дальше. К одной из угловых комнат. Оберин знает эту опочивальню. Она всегда так нравилась Элларии. Он помнит ее истый, какой-то ребяческий восторг, когда он привез ее сюда впервые. Она кружила по залам, галереям, лестницам, скакала как грациозная лань, и лишь ее песочные юбки летели по воздуху. Он помнил, как смеялся в кулак, когда она упала в бассейн, не устояв на бортике. Даже в ее неуклюжести, сущей дурашливости было что-то такое притягательное, кошачье. Он тогда не удержался, сел на нагретый солнцем камень и был утянут на дно русалкой. Он помнил, как ее тонкие пальцы схватились за ткань его камзола, как намокла одежда, какими мягкими были ее губы, а тело горячим и податливым. Он прижимал ее к бортику бассейна, а она так шумно дышала, запрокидывая голову и закрывая глаза. Вспоминать это приятно. Рот Красного Змея растягивается в улыбке. Настоящей, сверкающей и плутовской. Драконий зев ведет его мимо покоев Арианны Мартелл, единственной, кто поехал с ним в Водные Сады. Дочь Дорана давно выросла, так похорошела, расцвела как дивный цветок всем на радость. Но у цветка были шипы. Оберин видел, какая сила горит в его племяннице, светится во всей фигуре. Урожденная Мартелл. Не только по крови — по духу. Мужчина останавливается. Взгляд его упирается в свежий бутон Драконьего зева. Растение аккуратно срезано, лепестки его трепещут от слабых порывов воздуха. И, кажется, будто цветок дышит, вибрирует, словно жизнь в нем клубится. Алый бутон лежит перед резными дверьми, закрытыми неплотно. Легкая полоска солнечного света падает в коридор, и Оберин толкает дверь. Первое, что он видит — это ее тело. Красивое, напряженное, блестящее от пота. Черные завитки волос липнут к женской шее, глаза Элларии Сэнд закрыты, а голова запрокинута назад. Руки ее жестко мнут простынь, собирают тугими комьями, а рот едва приоткрыт. Чужие пальцы касаются ее зубов, и она прикусывает их, едва стыдливо лижет плоть. Оберин сглатывает и чуть тянет пальцами камзол. Деймон Сэнд — Красный Змей сразу узнает своего бывшего оруженосца и когда-то давно еще и любовника — так широко разводит бедра Элларии, что ей, должно быть, больно. Но ноги ее с готовностью обхватывают поясницу мужчины. И дорниец продолжает движение. Оберин стоит и смотрит, как сокращаются мышцы двух тел, как чужие руки сжимают женскую грудь, а пальцы теребят напряженный сосок. Деймон соединяет их тела так уверенно, слажено, почти верно. А Эллария поворачивает голову, распахивая свои глаза. Они у нее такие черные, что в их омуте можно утонуть. Сейчас затуманенные наслаждением, подернутые сладкой поволокой. Женщина вытягивает руку, пальцы ее влекут Мартелла. И тогда он сдергивает с себя дублет. Ткань летит на пол, и мужчина перешагивает через нее. Он берется за завязки своих штанов. Эллария же все продолжает на него смотреть. Тело ее вздрагивает время от времени, рот приоткрывается, потому что Деймон Сэнд не останавливает своего движения. Оберин же склоняется к ее губам. И его рот ловит ее. Язык у нее такой горячий, что кровь начинает бить в самое естество, просачиваться в мозг и нестись по телу. Мартелл обхватывает лицо своей женщины ладонями и целует страстно, глубоко, жадно, практически насилует ее рот своим. Эллария же чувствует губы Деймона на своей шее. Вскрикивает. Тонко, почти хрипло. Когда Оберин отрывается от ее рта, чуть отстраняет голову, то ловит ее взгляд. Женщина млеет. А он улыбается. Другой обозвал бы ее шлюхой, сукой, предательницей. Уста бы его исторгли цветастые эпитеты, обличительные, горькие. Но Оберин совсем иной. Он хочет, чтобы его женщине было хорошо. И если для этого ей нужная новая плоть, то он не воспротивится забаве, скорее, будет потворствовать, разжигать интерес и увлечение. Она — отражение него. Мартелл никогда не забудет, как однажды Сэнд пришла в его опочивальню в Солнечном Копье. Он тогда сидел над какими-то бумагами, помогая старшему брату с решением вопросов правления. Поднял голову, увидел рядом с дорнийкой фигуру в капюшоне. Жестом руки Эллария приказала скинуть плащ. И фигура подчинилась. Ткань мягко зашуршала, открывая испытующему, внимательному взору гибкое крепкое молодое тело с литыми грудями и покатыми бедрами. Незнакомка была по-своему красива, а губы его женщины уже шептали. Это тебе, любимый. И тогда бумаги полетели на пол. Он помнил руки обеих на своем теле, помнил огонь в глазах Элларии. Ведь, в сущности, была важна лишь она одна. Другие — красивые, горячие тела, не более, развлечение на ночь. Люди, порой, как игрушки. У них с Элларией своя игра. И они ставят друг другу шах и мат, чтобы затем утонуть в первородном грехе. Как сейчас. Деймон хрипит. Весь такой напряженный, с яро проступающими венами на руках. Рука же Оберина сжимает женскую грудь, мнет мягкую плоть. Палец обводит контур ее губ, а вторая рука устремляется к тому месту, где сталкиваются тела. Пальцы ныряют в темную поросль на пахе, давят, трут в унисон движений члена. И тогда женщина кричит. Оберин склоняется, ловит губами ее крик. Задушенный, рваный и такой пьянящий. Деймон Сэнд выскальзывает из его любовницы, тут же откидывается на спину, и тогда Мартелл подтягивает ослабевшую женщину к себе. В ее теле все еще бьется неудовлетворенное желание, похоть ест ее нутро. Оберин же ухмыляется еще шире, ловит глазами взгляд оруженосца. И Деймон Сэнд понимает без слов. Дорнийскому принцу хватает легкого движения, едва порывистого, но вместе с тем нежного, чтобы поставить Элларию на колени, заставить выпрямиться, прижаться взмокшей спиной к своей груди, обхватить руками так сильно, что воздух в ее легких заклубится, запросится наружу, и она задышит так часто. Его напряженный член упирается ей в ягодицы. Эллария еще не пришла в себя. Оберин знает, но легко скользит внутрь ее влажного, разгоряченного тела. Проникает едва-едва, дразнит, мучает. Когда Сэнд ощущает язык бастарда на своих женских складках, то начинает сильно дрожать. Оберин прикусывает ее шею, пальцы его ласкают соски, ритмично сжимают грудь и, наконец, он входит в нее целиком. Эллария кричит. Всполохи искр стынут перед ее глазами. Она бьется, оседает, слабая и беспомощная, поддерживаемая двумя парами крепких рук. Широкие и горячие ладони Оберина крепко держат ее талию, теплые и мозолистые ладони Деймона не отпускают ее бедра. Принц движется в ней жестко, до боли. С каждым движением тянущее чувство нарастает, конвульсии тела приближаются. Оберин стягивает ее волосы, собирает их в кулак и заставляет женщину запрокинуть голову. Язык бастарда доводит ее до края. И когда Элларии кажется, что она больше не выдержит, что тело ее разнесется на миллион осколков, наступает финал, тот самый пик, когда перед глазами лишь свет. Оберин так и замирает в ней, не отпуская от себя, от своей груди. Женщина клонит голову, закрывая глаза и тяжело, шумно дыша. Деймон Сэнд встает на колени, чуть приподнимает голову Элларии за подбородок и оставляет на ее губах ее же собственный сок. Кровать скрипит под его весом, когда он ставит ноги на пол и оставляет принца и его женщину одних. Развлечение кончилось. Теперь он здесь будет лишним. Сердце Элларии бьется так гулко, что принц Дорна чувствует отдачу в своей ладони. Он зарывается лицом в ее смоляные волосы, вдыхая запах ее пота, влаги и тела полной грудью. Он целует ее плечо и утягивает на кровать, не позволяя выпутаться из своих объятий. Женщина лишь поворачивает голову, смотрит на него и улыбается. — Проказница, — шепчет Мартелл, склоняясь к ее рту. Поцелуй мягкий, терпкий и такой нежный. Мужчина крепко прижимает к себе Сэнд, а она продолжает улыбаться. — Люблю тебя, — шелестят ее губы, едва размыкаясь, едва произнося это вслух. Эллария редко говорит такие вещи. Обычно, держит в себе, обычно, не стремится привязать. Но иногда бывают моменты полного единения тел и душ, иногда Мартеллу надо это слышать. Он целует ее в шею, продолжая дышать ее запахом. — Эллария, — вдруг произносит он, — где ты взяла столько Драконьего зева? — Голос его едва озадачен. Женщина молчит, а потом начинает смеяться. Так звонко, так чисто. И сам Оберин улыбается, оставляя свой след на косточке ее плеча. Его люблю застывает горячим поцелуем на ее пылающей коже. А там, за дверьми покоев, Деймон Сэнд, обнаженный, распаленный и все еще горящий, встречается глазами с Арианной Мартелл. Улыбка у нее такая лукавая, а взгляд приглашающий. И просить мужчину дважды совсем не требуется. Дети Дорна — все они такие: дикие, сладострастные, шальные, пьянящие, горячие, как раскаленное солнце, опасные, ядовитые. И свободные. Свобода духа, тела — главное.