Ice and Fire

Драконье пламя сжирает все кругом, палит камень и дерево, плоть и железо. Она слышит крики и стоны, дикие вопли, от которых кровь стынет в жилах. А огонь все лижет своими языками, ластится как умелая любовница, опаляя и уничтожая. Запах горелой плоти, вытекшие глаза, пустые глазницы, обуглившаяся кожа. И крики, крики, крики. Дракон взлетает ввысь, бьет хвостом и ныряет вниз на горящий камень, рассыпаясь на миллиарды осколков, превращаясь в самую яркую вспышку. Она видит змею. Та извивается кольцами. Тугими, большими и прочными. Елозит по камням, толкая свое тело вперед. Язык — раздвоенное жало, глаза — черные бусины, пасть — белая пена яда. Изворотливая тварь. Гадина. Кинуть бы в нее палкой, отсечь бы голову. А змея открывает пасть, шипит. И яд капает на камни. Смертоносный. Яд превращается в кровь. Она застилает все кругом. Стоит задрать голову и можно услышать гром, увидеть яркую вспышку. Небо застонет, загонит тучи и пойдет дождь. Кровавый. Он забивается в глаза, въедается в плечи, пачкает ногти. Густой, вязкий и такой горячий. И крик застревает в горле. Не открывать рот. Тогда подавишься, захлебнешься. Эллария оглядывается, бросает взгляд по сторонам, и вот она по самую грудь стоит в багряной жиже. Кровь. Всплеск. И с тихим вскриком уходит с головой, давясь, чувствуя, как жидкость попадает в носоглотку, набивает легкие. Приходит порыв стылого ветра. Он хлестко бьет по щекам, отрезвляет. Женщина распахивает глаза. Руки ее чисты, ни в одной складке кожи не застряли кроваво-карминовые росчерки. Будто не было крови, будто не задыхалась она. А кожу ее колет, кусает морозом и холодом. Дикое чувство, странное. Снег льнет к ее ногам, щекочет ступни своей стужей, забирается в каждую клеточку тела, проникает через поры. И кристаллы снежинок забиваются под ногти, путаются в волосах, накрывают своим обманчиво теплым покрывалом. Зимняя стужа. Север. Долгая Ночь. И лишь глаза-льдины, горящие ярким, голубым огнем, слепящим взор, не таким, как цвет неба весной, мрачнее, страшнее. Элларии хочется закричать, но она не может открыть рот. Нет голоса. Ничего нет. Она растворяется в небытии. Ярко-синие розы на белом снегу. Красивые цветы, величественные, благородные, хрупкие, изящные, опасные. Они гордо восстают из снегов на своих тонких стеблях, оттопыривая шипы, словно звенья кольчуги. Красавцы. И в следующий миг лепестки их пожирает огонь, сметает их красоту, оставляя лишь тлен и пепел, что разносят вьюжные ветра. И в ушах замирает женский крик. Не Эллария. Кто-то другой. Она видит змею с выдавленными глазницами. Драконову тень, размахнувшую свои крылья, что покрывают все Семь Королевств. Ящер приходит с Севера. Она видит отрубленные головы львов, оленя, потерявшего рога. И кровь снова подступает к ее ногам. Эллария Сэнд просыпается с криком, с рвущим из груди сердцем, так сильно бьющим о клеть ее тела, что вот-вот выскочит, прорвется через глотку. Она дышит столь глубоко, так надсадно, хрипит, никак не может прийти в себя. Вытирает лоб дрожащей ладонью, смахивая капли пота. И страх все никак не может уйти, сгинуть. Глаза ее страшны и дики, навыкате. Оберина рядом нет. Уже раннее утро, а она так долго спала, и приснился ей кошмар. Женщина спускает ноги с кровати, гонит картины сна, встающие в ее сознании, как можно дальше от себя. Свет солнечного дня развенчивает призраков, протягивает теплую руку, и солнце улыбается. Драконов не существует. Они все вымерли. Уже давно. Змеи — ее друзья, которых она привечает. Самый опасный — ее любовник, ее мужчина, магистр ядов и виртуоз боевого искусства. Иные — сказки для маленьких детей. А кровь всегда проливается. Из года в год, из века в век. Такова природа человеческой натуры. Это просто сон. Дурной сон. Но сердце в груди продолжает биться остервенело. Когда Эллария спускается во внутренний двор, ее старшая дочь падает на землю, поднимая пыль, пачкая свою одежду и волосы. Но тут же проворно вскакивает на ноги и кидается на высокую фигуру напротив. Сэнд спешно подбирает юбки, неодобрительно смотрит на поединок Элии и ее отца. Она огибает колонну и садится на твердый камень, прижимаясь спиной, позвонками чувствуя всю неровность и шероховатость стены. По коже ее бегут мурашки холода, но женщина не обращает на это внимания. Ее старшая дочь Элия Сэнд похожа на замарашку. Не одежда — какая-то ткань, прикрывающая нагое тело. И нет даже отдаленного напоминания юбки. Эллария силится не закатить глаза. Что за сорванец? Знает же, как матери это не нравится. Элия скалится, улыбается так лихо, кружа вокруг отца с копьем наперевес. Они оба босиком. На Оберине лишь свободного покроя штаны, о твердую грудь бьется медальон. Глаза его горят азартом, вторят таким же черным и глубоким глазам дочери. — Иди сюда, — усмехается, манит девочку пальцем. Элия не спешит, лишь крепче сжимает древко копья, готовится нанести стремительный удар. Она замахивается, отец парирует, но стальной наконечник едва задевает его кожу на плече, рассекая ее, оставляя сочащую алым полоску. Элия победно вскидывает кулак, Оберин смеется, прижимает к себе дочь, лишь Эллария бледнеет, видя, как расползается пятно крови на смуглой коже. Всего лишь легкая царапина, а Сэнд видит океан, что снился ей сегодня утром. — Хватит! — Она произносит это резко, громко и грубо. Мужчина и девочка замирают. Выражение лица женщины Красного Змея страшно, напряжено. Оберин хмурится, целует в лоб дочь и отправляет привести себя в порядок. Когда он бросает копье на землю, то подходит к Элларии, взмыленный и потный, с блестящей от соленой воды и солнечного света кожей. Женщина дышит хрипло, глаза ее слишком широко распахнуты. Оберину это не нравится. — Элия любит обращаться с копьем, — осторожно начинает он. — Она не хочет носить платья и украшения. Она — моя истинная дочь, Песчаная Змейка. — Знаю, — хрипло отзывается Сэнд, все еще тяжело дыша. — Тогда в чем дело? Зачем портить ей удовольствие? Эллария поднимает голову. Ее черные, бездонные глаза стынут на полоске крови. Женские пальцы касаются пореза аккуратно, осторожно, чуть надавливают, смахивают сок тела. Сэнд подносит собственные пальцы ко рту и слизывает мужскую кровь. Мартелл усмехается. — Эллария, — шепчет он ей в шею, ладонями обхватывая ее бедра, заставляя женщину, сидящую на широких перилах внутреннего двора, широко развести ноги, пустить его меж ними, чтобы она сквозь ткань почувствовала жар его плоти, — это меня распаляет. — И мягкий поцелуй, губами ловя бьющуюся жилку. — Оберин, — она обхватывает ладонями его лицо, заставляет посмотреть себе в глаза. — Будь осторожен. Умоляю. — И есть что-то в ее голосе, что настораживает его, заставляет бугриться складку меж бровями. — Поклянись мне, что будешь осторожен. Прошу. — Тон у нее панический, страшный, нездешний. — Эллария? — Вопрос с губ, вопрос во взгляде, и сильнее прижимает к себе ее тело, из прикосновений исчезают желание и похоть, остаются лишь забота, надежность и беспокойство. Женщина прижимается к нему всем своим существом, кладет голову на мужскую грудь, слушает мерное биение чужого сердца, запрятанного там, под сплетением вен и сосудов. Такое верное, большое и сильное, правильно качающее кровь по телу, дающее жизнь, что в правах забрать лишь Боги. Будь то Старые или Новые. Она закрывает глаза и говорит: — Я видела сон. Там были драконы, и змеи, и Белые Ходоки, и так много крови. Она заливалась мне в рот, попадала в легкие. В ней можно было утонуть. — Эллария отрывает голову от груди Мартелла, ловит глазами его глаза, теперь такие внимательные, строгие, серьезные. И даже привычная улыбка не цветет на его губах. — Я боюсь за тебя, — выдыхает она и касается ладонью его щеки, поросшей щетиной. Он тут же перехватывает ее руку, прижимается ртом к женскому запястью. — Я никогда не брошу тебя в этом мире одну. Запомни это. И Элларии Сэнд отчаянно хочется в это верить. Только можно ли?