Ice and Fire

Королева сходит с ума. Так ему сказали. Черные крылья — черные вести. Король угрюм и замкнут, так нелюдим и чужд. Тирион лишь клонит голову набок. Джон помнится ему мальчишкой-бастардом, которого он повстречал на пиру в Винтерфелле. Забавным, но смышленым. Теперь он король. Кровь драконов и волков смешалась в его жилах, а его жена сходит с ума. Говорят, Дейенерис настигает участь ее отца. Нынешнему деснице совершенно не хочется ехать в столицу, где, запертая в сводчатых залах, среди красного камня и золы, оставленной драконьим дыханием, будет она. Стенать и причитать. Даже муж бежал от нее. Ушел на Север, на лютую войну, в самую разверзшуюся пасть монстров ночи, только чтобы не видеть, как любимая женщина режет себе ладони. И чем сильнее воют ветра, тем больше стонет королева. Словно лютая зима, глас Иных, вой смрадных Богов, чужеродных и неправильных — все это отнимает у Таргариен жизнь, силу и любовь. Дейенерис медленно умирает. Умирает и мир вокруг нее. Однажды, с небес пал пепел. Крупные сизые хлопья кружились в воздухе, покрывали дома, дороги, поднятые головы людей, окутывали телеги и беспокойно бьющих копытами лошадей. А пепел все падал и падал. За пеплом пришел снег. Тирион вспоминает об этом почти безразлично. Он давно прослыл циничным пессимистом. И советовать ему более нечего. Королева безумствует, король ищет смерти. Нет, право слово, стоит верить в государя, в силу и мощь меча Светозарного, заговоренного диким голосом Красной Женщины. Только вот Стена пала, пробили ее, раздробили на осколки. Кончится все скоро. И Долгая Ночь покроет землю. И не спасут Семь Королевств три величавых дракона, восставшие чудища из мифов и легенд. Нет, не против лика хладной смерти. Карлик как-то видел Иного. Мраморная фигура, мерцающие глаза — такие приходят завоевывать и порабощать, касаться своими морозными поцелуями, и ты будешь леденеть. Кость за костью, дюйм за дюймом, пока сердце твое не скует лед. Вот так и будет. Им всем уготована участь Упырей. Мир никогда не был к Тириону Ланнистеру справедлив. Давал затрещины и тычки, совал носом в грязь, бил наотмашь, рассекая губу, и он лишь слизывал кровь. Теперь же мир над ним смеется. Хохочет как резвая борзая, заливается звонко. Тириону даже самому хочется улыбнуться. Десница короля, и брошь при нем, вспыхивает в тусклом свете свечей мутным цветом металла. Мужчина даже пальцами ее потирает время от времени. Десница короля, и уж получше, чем был его покойный отец. Правда, папа? Но это так, бахвальство, даже гордыня, собственное тщеславие. Мир — упрямая егоза. Сулит всем неминуемую смерть и рокот снега, а сам бриллианты под ноги сыпет. Один такой Тирион ухватил, да крепко так. В Темнолесье спокойно. Тихо так. Даже ветер улегся, позволяя Луне сиять в небе. Так далеко и так близко. В детстве Тирион считал, что до желтого диска дотянуться ничего не стоит — только протяни руку. Дети очаровательны в своей наивности и непосредственности. Только вот он сам давно уже не ребенок. Вырос. Повзрослел. И вдруг поверил в сказки. В Темнолесье лишь ставни скрипят. Замок весь сделан из дерева. Доски прочные, хорошо сбитые и сколоченные, шкуры, наваленные на пол, густые и плотные. Тириону даже жарко, несмотря на то, что там, за стенами, свирепствует зима, предвестница Долгой Ночи. Десница должен быть подле своего короля. Джон обосновался в развалинах Винтерфелла. Дальше на Север — ледяная смерть. Кротов Городок и Последний Очаг сплошь покрыты льдом. Толстой коркой, прочной. Железом так просто не разбить. Упыри бродят по их обледенелым улицам. Нет жизни там. Пусто. Мертво. Джон туда рвется. То ли смерти ищет, глядя на безумие супруги, то ли геройствует зря. Тириону надоело его удерживать. Вот и уехал в Темнолесье на одни сутки. Хотя давно уже не разберешь, когда день сменяет ночь. Весь мир окутали хмурые сумерки, улыбок солнца они не дарят. Шкуры греют так хорошо. Тирион поворачивает голову и наблюдает, как она спит. У его жены тонкая шея и яркие локоны. Поцелована огнем. Так одичалые твердят. Р'глором благословлена. Так как-то сказала Мелисандра Асшайская, и то, как она посмотрела на Сансу, совсем не понравилось карлику. Страшная это женщина, опасная, мутная, как рубин на ее шее. Но короля она слушается, а король ей даже доверяет. То ли дурак, то ли смельчак. Санса Старк ворочается во сне, двигает головой и удобнее устраивается на медвежьих шкурах. Нагая и теплая. Тирион улыбается. Странно это все. Пир во время чумы. Пьет он в одного, и вместо кубка вина у него собственная жена. Жизнь — штука непонятная. Карлик это давно осознал. Она и дает, и забирает, и лжет, и лукавит. Самый бесценный дар в своей жизни он получил тогда, когда миру наступает конец, когда звенят северные мечи и раздается глас усопших. Король Ночи, проклятый и восставший, бродит по землям. И королева в Красном Замке стенает лишь громче. Тирион почти уверен, что чем сильнее Иные, тем слабее Дейенерис. Дикая связь, необъяснимая. И бледный, словно те Упыри, Джон. Ланнистер думает о том, что не хотел бы оказаться на его месте. Но его жена цветуща и прекрасна. И упряма. Санса наотрез отказалась остаться в Красном Замке, спрятаться за его надежными стенами. Волчицу пришлось вести на Север, помещать здесь, дозволять ей бродить по выщербленным ступеням деревянного замка и скучать днями напролет. И лицо ее так оживало, окрашивалось красками жизни. Санса не боялась. Она просто хотела быть подле него. И Тирион не верил. Куда отправляются все шлюхи? Вопрос, мучивший его с самой юности, перестал быть насущным. Присказка исчезла с языка, растворилась, словно ее и не было никогда. Глядя на свою спящую жену, он почему-то вспоминает Тишу. Карлик слукавит, если не признается, что имя той девочки не трогает его более. Ложь это. Девочка была тонкой, словно тростинка, деревенской и простой, для него — красивой. Юной, невинной, даже наивной. Девочку Тирион помнит слишком хорошо. Он видит ее отголоски в Сансе, ставшей умнее, мудрее, но еще не утратившей детской непосредственности и этого непередаваемого умения краснеть. Его жена все еще девочка, и напоминает ему Тишу. Золотые руки всегда холодны, а женские — горячи. Так пел глупый бард в зале внизу. И Тирион саданул кубком по столу. Не хочет. Не надо. Лишние воспоминания, которые, спустя годы, по-прежнему причиняют боль. Ранимый карлик. Какая забава. Будь его сестрица жива, то хохотала бы она вязко и звонко. Золотоволосая сука. — Тебе она была дорога? — спрашивает как-то Санса и придвигается ближе к огню. — Кто? — не понимает ее супруг. — Шая. Ланнистер лишь молчит. Когда он смотрит на Старк, то видит так много женщин. Видит он и ее, ту самую, что предала его. И тогда на сердце скребет. Санса ведь не предаст, не сыграет в жестокую игру? Тиши в ней больше, чем Шаи. Одна была невинностью, другая — пороком, а третья стала усладой. — О чем ты думаешь? Открыла глаза, смотрит. Две точки неба мерцают на белокожем лице, а волосы золотятся кровью. А ветер все свищет и свищет. — О том, как Боги ироничны. Санса лишь изгибает бровь дугой. Не понимает. Но не переспрашивает. Лежит, чуть двигает плечами, удобнее устраиваясь на шкуре. — Тирион, — она протягивает руку, ищет его пальцы своими фалангами, и он тут же сдавливает ее ладонь. Крепко. Тесно. Плотно. — Что будет? — Иные пожрут мир, — склабится он, а она все мрачнеет и мрачнеет. Иные жрут солнце, забирают тепло и свет, драконы чахнут, королева скулит, словно призрак, король мечется, готовится к собственному погребению. Ему ведь не выстоять. Никому не выстоять. А Тирион отчего-то верит, смотря на женщину, подаренную ему Богами в час суда. Ложная, наверное, надежда. И мир сгинет. Только вот карлик, десница короля, еще готов повоевать.