Ice and Fire

— Это все сказки, — смеется она и отбрасывает волосы на спину. Ониксовые пряди ластятся к оголенной бронзовой коже, умасленной сандалом, золоченые браслеты звенят на запястьях и щиколотках, пальцы овивают драгоценные змеи. И легкая ткань льнет к томным изгибам женской плоти, пошло оголенной, так что темный ореол соска выглядывает из-под материи платья. Эллария Сэнд ладонями давит на широкие бортовые перила Лебединого корабля, посланца с Летних островов, вдыхает морской воздух, ощущая соленые брызги на лице. Вновь играет, как играла когда-то, кокетничала, ластилась, словно пантера, глазами сверкала украдкой. Эллария не думала, что те времена вернутся, что она вновь отправится на Лис, в дом, взрастивший и воспитавший ее, научивший искусству любви. Но Боги так захотели. То ли Старые Боги Севера, то ли Семеро, то ли чуждый Р’глор из Красной земли, то ли ее лукавая богиня. Женщина складывает губы в привычную сладкую улыбку, и мед льется с ее уст. Вкус у него горький. Мир меняется. И она вместе с ним. — Сказки? — темнокожая девица с одной обнаженной грудью вскидывает брови. — Ты слишком беспечна, — и взмахивает руками, сверкает ехидной улыбкой в сторону одного из моряков, совсем мальчишки, застывшего на месте и пялящегося на нее. — Это не сказки, Эллария. И от этого мне не по себе. — О! — тянет Сэнд, — неужели ты думаешь, что у Ступеней есть король? Ступеням он не нужен. Это дикий и вольный край моря и суровых законов. Удалых корсаров тут полно. — Но все слышали о «Левиафане». Парус у него ярко-алый. Говорят, это от крови неугодных капитану корабля. И змей на нем широко пасть раскрывает, гад какой-то морской. И капитан тот говорят грозный и суровый. У него вместо глаза зияет дыра, и сражается он аракхом. Он свиреп и могуч. И команда ему под стать. Грабят они все суда, что пересекают Ступени. А пристанище у них на Кровавом Камне. Говорят, там стоит город-крепь, зубьями каменными в море вдается. Зря мы поплыли этим путем. Зря. — Ида, сладкоголосый бард напел тебе грозные песни о буйных корсарах. Не бойся. Нет никакого «Левиафана». Это всего лишь сказки. Ночью Эллария не спит. Ворочается в гамаке, глядит в потолок, широко раскрыв глаза, слушает мерную качку корабля на высоких волнах. Вон как ветер свищет. Шторм будет, буря. Наедине с собой Сэнд не притворяется, не играет в легкость и беззаботность, не смеется льстиво, глаза томно не закатывает. Наедине с собой Эллария Сэнд становится задумчивой и молчаливой. Жизнь бьет по щекам со всей силы, и лицо ее горит, красным воспламеняется, цветом боли и крови. Царство любви и созидания сгинуло в пучине бесконечных войн, в череде сменяющихся королей, сгорело оно в драконовом пламене истинной наследницы Железного Трона. Но та королева недолго правила. Кинжал нашел ее сердце, а короля у нее не было. Род Таргариенов ушел к Неведомому, не оставив после себя даже тленной тени, лишь величие его живет в легендах да памяти. И на престол воссел злаченый лев. Но львицы рядом с ним давно уже нет. Эллария не знает, что случилось с Серсеей Ланнистер, сгинула она, бесследно исчезла, и в уши юному Томмену дерзко шептала наказы Маргери Тирелл, истинная правительница Вестероса, королева Шести Великих домов. Эллария губы кривит. Да, шести. Их стало шесть. Род Мартеллов перестал существовать на второе утро после кончины Дейенерис Таргариен. И все эти притворно-скорбные лица придворных, и дань уважения памяти солнечному дому песка. Их не осталось никого. Доран, Оберин, все Песчаные Змейки, Арианна, Тристан, Квентин, и дочери ее — всех перерезали, словно скот. За верность Драконам, за заговор тайный принца Дорнийского. А она бежала. На корабле, туда, на остров, бывший ей домом когда-то. Познакомилась с Идой, шлюхой, плывущей поклоняться той богине, которую сама Эллария когда-то любила. Пять лет прошло с тех пор. Долгих пять лет скитаний бесцельных, брожения по Вольным городам, по храмам старших дочерей, среди жадных рук мужчин и купцов, на Лис и обратно. Даже в Вестерос возвращалась, бродила по руинам Солнечного Копья. Теперь столица Дорна — пепел и гарь. Вот что оставили от нее драконы, прилетевшие на жар и пламя войны, на вкус и запах крови. Дети крылатые без матери своей стали дики и страшны. Три живых ящера, наводящие ужас на земли окрест Королевских. Рано или поздно убьют их. В этом мире всех убивают. И время не щадит. У Элларии морщины на лице прибавляются, волосы тускнеют. Но она больше не стенает, не воет и не бьется. Ее удел таков — шлюхой путь начала, шлюхой его и кончит, хозяйкой одного из перинных домов на Лисе. Ее тревожит чей-то громкий окрик, гулкие шаги по палубе корабля, загорающиеся масляные лампы. Сэнд поднимает голову, глаза задирает к верху, туда, к самым первым ступеням деревянной лестницы, ведущей из трюма. В темноте встревоженно блестят глаза Иды. Эллария палец к губам прикладывает, ноги босые спускает. Крики все громче, топот все зычнее. И вот среди песни волн и гвалта человеческих голосов Сэнд различает слова. — Пираты! Пираты! На нас напали! Пираты! Женщина взлетает по ступеням смазанной тенью, кидается к борту судна, жадно всматривается в ночную мглу. И сердце ее тревожно бьется в груди. В ярком свете блеснувшей молнии, среди беспорядочных струй проливного дождя, в один миг ударившего с неба, Эллария различает грозный силуэт. Военный драккар с головой змея на корме идет на таран. Весла его работают ладно, ветер хлещет парус. Мелькает багряная ткань, очередная вспышка молнии освещает морду гада морского, вышитого на материи. И Сэнд пальцы сжимает, стискивает так сильно дерево бортовых перил. Маленькая и черная Ида рядом сдавленно пискает. Они обе узнают судно из страшных историй, хищного зверя морского, скалящегося щитами и веслами, словно копьями. «Левиафан». Говорят, корабль этот когда-то принадлежал Железнорожденным. И, глядя на него, Эллария не сомневается. Словно морской змей, драккар разрезает воду, носом таранит Лебедя с Летних островов, щепки летят во все стороны. Море тут же принимает подать, широко раскрывает пасть и заглатывает людей, доски и груз. Сэнд хватается за канат. Ида исчезает. Утонула она, наверное. Так быстро и незаметно. Глупая была, в сказки верила, и легенда ее былью оказалась. Пираты берут поверженное судно на абордаж, режут команду без разбора, и алая кровь смешивается с дождевой водой. Ливень заливает Элларии все глаза. Кто-то отдирает ее пальцы от тугой веревки, грубой рукой обхватывает за талию и тащит на палубу «Левиафана». Она — добыча. Сэнд знает. Дышит хрипло и вязко, от воды отплевывается, ткань платья вся к телу липнет и столько похотливых взглядов на женской фигуре. Но она же шлюха. Ей не привыкать. Особенно, не золотые монеты просить, а жизнь свою. — Эту Кровавому Змею покажем, — усмехается пират. Наверное, квартирмейстер. – Эй, капитан! — мужчина задирает голову, смотрит на верхнюю палубу, сжимает руку Элларии больно. Женщине зашипеть хочется, но она язык себе прикусывает. — Мы вам тут красотку нашли! Постель согреет! — и команда вся гогочет. Мечи их багряные, оскал морской, стрекот пьяный. — В каюту ее вам отправим! А коли не понравишься ему, — это уже ей. Сэнд все же морщит нос. Зубы у квартирмейстера желтые, гнилые. — Так мы тебе применением найдем. — И снова зычный басовитый смех. Эллария чертыхается, трет запястья, обнимает себя руками, когда оказывается в капитанской каюте. Свеча слабо тлеет, подвешенная к потолку, тени от нее по доскам скачут. Женщина плечом ведет, волосы отжимает, капли с пальцев стряхивает. Сэнд давно не скромница, не стыдливая девица и даже не дама, умудренная опытом любовных утех. Она когда-то была жрицей плоти. И сейчас, ради жизни, не смерти, готова вспомнить все, что знала. Когда змеи в ее волосах танцевали, тело овивали, когда расплавленное золото лилось на ее обнаженную грудь, когда она кровь людскую с кожи слизывала. Все вспомнит. И жар возбудит. Одежда падает мокрыми тряпками к самым ногам. Эллария отпихивает ее в сторону, вновь отжимает свои густые локоны антрацитового цвета. Ее кожа в свете единственной свечи кажется практически свинцовой, налитой пламенем. Капитанский гамак качается мерно, когда женщина садится на него. Каюта замирает в тиши. Буря свирепствует где-то снаружи. Сэнд прислушивается. Там — гул голосов. Там — стук сапог. Там — сокровища грузят, разбойничьи дары дикого моря. Корсары. Так ли их Ида представляла? Эллария губу закусывает. Жаль девочку, сгинула она в пучине морской, не уцелела. Сэнд глаза на дверь косит, забирается на гамак с ногами, томно вытягивается, изгибаясь, так, что и литые груди ее видны, и крутые бедра. Но идет время. Буря усыпляет, с мерным грохотом волн обрушиваясь на крепкий боевой драккар. Эллария засыпает, сама того не замечая, слишком расслабленная для той, кто оказалась в плену. За жизнь свою давно не боится. Незачем. — А ты совсем не изменилась, — голос приходит издалека, чуть хрипловатый, глубокий, со знакомой хрипотцой. — Все такая же сладкая, — голос продолжает, и шершавые ладони сжимают ее грудь, следуют на бедра, щетина колет кожу. Сэнд улыбается во сне. Ей снится Оберин. Глупо, конечно. Мертвые уже не будут живыми. — Проснись, — это уже в самое ухо. И тогда Эллария распахивает глаза. Она лежит, слушает удары своего сердца в груди, чувствует мужские руки на своих плечах, ощущает чужое дыхание у самой шеи, легкий след слюны на коже и запах. Человек пахнет солью, песком и солнцем. Женщина голову поворачивает. Правду говорят. У человека нет одного глаза, кожа вся выжжена морем и его стылыми ветрами, лицо огрубевшее, заросшее щетиной так, что едва заметна линия рта. Сэнд глаза очень широко раскрывает. Все смотрит и смотрит. И зрачки ее темнеют. Удар ладонью по щеке, по острой скуле. Эллария шипит, словно кошка. Мужчина смеется. А она кидается ему на шею. Руки у нее тонкие, но сжимает она ими, будто ветками, крепко так, носом в чужую шею утыкается. Капитан все смеется, теплые ладони гладят ее по спине, щетина подбородка колет ее нагое плечо. — Вот мы и встретились… — Молчи. Она перебивает его, впивается в жесткий рот мягкими губами, обхватывает его лицо своими ладонями. И целует, целует, целует. У нее слезы из глаз. Эта фантастическая женская дурость. Капитан «Левиафана» все продолжает улыбаться. У него повязка на одном глазу и длинные черные волосы. Он прозвище сменил, Красного на Кровавого. Он теперь не жалит ядом, зато подчиняет себе море. Он тот, кого прозвали королем Ступеней, грозой Узкого моря, лихой корсар, чье имя внушает ужас. Морское чудовище, хитрый змей. Но ей не страшны его стальные кольца. Она их слишком хорошо знает. Эллария Сэнд смотрит в глаза человека, которого пять лет назад мир знал под именем Оберина Мартелла. Но принц Дорна погиб тогда. И родился Кровавый Змей. В пошатнувшемся мире можно жить лишь по лихим законам. Эллария плачет у Оберина на груди. Она ненавидит слезы. С детства. И сейчас они жгут ей глаза. Будто морская соль, будто лучи паленого солнца. У Сэнд губы трясутся, и ладони горят от ударов. Оберин все ухмыляется. — Ты жив.