Ice and Fire

Говорят, пожар был так велик, что языки пламени лизали десна неба, поджаривали солнце и луну. Он не хочет туда идти. Внутри все ноет и противится, и страх ударяет в грудь. Там ведь огонь. И гарь, и пепел, и запах смрада, разносящийся на мили вокруг, подхватываемый северным ветром. Человек называет себя послушником, шаркает ногами, скорее, по привычке, нежели от возраста или какого недуга. А ведь когда-то у него было имя. Настоящее имя лорда, владетеля земель. Это имя даровал его отцу один из Ланнистеров, такой же золотоволосый, как и весь его род. Но человек не любил ни свое имя, ни титул, ни земли, ни родню. Он звался Псом, шелудивой собакой, злорадной, скалящей пасть сукой. Зверье. Наверное, в нем еще что-то осталось от зверя, от Пса. По крайней мере, путники на Королевском тракте смотрят на него с опаской, а иные шарахаются в сторону, несмотря на длинный плащ с капюшоном, больше похожий на монашескую рясу. Он мог бы возвратиться домой, туда, в Западные земли, если бы помнил, что значит дом. Слово это какое-то чудное, незнакомое, непривычное, даже пугающее. У скитальца без имени и роду нет дома, нет семьи, нет привязанностей, ничего нет. Лишь еще один бесцельно прожитый день и все пекла Ада в придачу. Мужчина не любит огонь, а там полыхало так, что, говорят, будто Старые Боги трубили в свои рога, созывали тучи, принесшие дождь, потушившие огонь. Пес смотрит на Север. Долго, пристально. Его тянет туда, зовет неведомая сила, и он подчиняется. Ночует в придорожных трактирах. Сидит в дальнем углу у засаленного окна, дымит из трубки и платит медяками за деревянные штофы дешевого вина. От постоянной ходьбы у него болит нога, зудит и чешется. На Тихом острове была хорошая мазь. Но Пес не взял ее с собой. Собака умеет терпеть. Ночами человек спит плохо, ворочается с боку на бок. Ему снятся языки пламени, и хладный Север, и рука, толкающая его в огонь, и оранжевое марево, словно закат, пестрящее красками. Пламя блестит, будто живое, и мужчина видит, что это волосы изумительной красоты, длинные, яркие, словно сам огонь. Он поднимает глаза, чтобы в который раз увидеть ее. Юная сучка Старк во сне хороша и свежа, чиста и невинна. Пташка. Говорят, стала женой сына нынешнего лорда и хранителя Севера. О Болтонах Пес слышал много, и ничего из этого не было хорошим. Мужчина вновь смотрит на Север, и колючий ветер сдергивает капюшон с его лица. Идущая навстречу, к трактиру, дородная женщина подхватывает юбки и быстро семенит мимо. Пес скалится, искривляет свое и без того уродливое лицо ядовитыми эмоциями. Да, вот так. Табак в трубке заканчивается, и он жалеет, что не носит с собой меча, лишь короткий охотничий нож. Но он же послушник, пастырь Семерых, пономарь — ему не надобно оружие. Его оружие — слово божие. И Пес почти верит в это. Как верил когда-то в сладкий голосок девочки с Севера. — Я бы не советовал туда ходить, — говорит старик с беззубым ртом, которого человек встречает на Королевском тракте. Обоз скрипит и еле тащится, старая кляча, впряженная в него, с трудом передвигает ногами. — Бойня там была, — шепелявит незнакомец. — Все полегли. Баратеон и его войско, Болтоны и все их люди. Никого не осталось. Север теперь лишь кровь на снегу. Дурное время, — старик качает головой и понукает дохлую клячу. — Табаку дай, — отвечает ему Пес. Старик смотрит на него бесцветными, белыми глазами, роется у себя за пазухой и кидает набитый кисет. Мужчина ловит его замотанными в тряпки ладонями. От мозолей и от заноз. — Пойдешь все-таки, — говорит старик, Пес же не оборачивается. — Только знай, что там — волки. Целая стая пришла из Волчьего леса, бродит по округе. Говорят, нападают на одиноких путников. Север всегда принадлежал волкам. В любом обличье. Кряхтенье колес остается позади, все удаляется и удаляется. Человек стоит на Королевском тракте, сапогами увязая в грязной жиже земли, размоченной после недавно прошедшего дождя. Баратеоны, говорите, Болтоны, говорите. Имена отдаются далеким, странным отголоском чужого прошлого, когда у человека было имя, была хоть какая-то цель. Имена восстают, будто мертвые из своих усыпальниц, обретают плоть и кровь, наливаются силой. У имен давно нет лиц и носителей, как у него — нет имени. Пес смотрит вперед. Волки, значит. Он волков не боится. Собаки — они те же волки. Только чуть ручнее и покладистее. Но зверье остается зверьем. Мужчина идет весь день и к вечеру, когда до стен Винтерфелла остается совсем немного, нога страшно саднит. Пес выкуривает порцию табака, смотря на сизое, хмурящееся небо. Ветер приносит запах гари, смерти и крови. Человек чувствует вонь трупов, слышит крики воронья, что устроили себе пир на поле брани. Человек хмурится, чешет переносицу указательным пальцем и вновь глядит на Север. Там все, что осталось от одного из Великих домов Семи Королевств, там был ее дом, и там он надеется найти ее саму. Безмужнюю, забытую и покинутую. Просто девочку без роду и имени. Такую он бы мог забрать с собой, такую он бы мог ласкать, такую он бы мог попросить назвать его по имени, чтобы вспомнить, как оно звучит. Пес его слишком давно не слышал, вот и забыл. Родовой замок Старков — сплошное пепелище. Говорят, на службе у Станниса Баратеона ведьма была, жрица из Края Теней, что за Асшаем. Бесноватая, говорят, баба, с огнем дружит, картины в нем видит. Пес может имени своего и не помнит, может послушником и стал, но в сказки о богах и демонах он не верит. Ни в Белых Ходоков, ни в грамкинов, ни в снарков, даже в драконов не верит, пусть эти ящеры и были когда-то. Но здесь, сейчас, стоя среди съеденных огнем стен, гниющих тел, слыша, как хрустят кости под его сапогами, человеку кажется, что тут танцевали бесы. Винтерфелл будто сметен с лица земли, придавлен дланью глумливых богов. Пес сплевывает сгусток слюны себе под ноги и ковыляет вперед. Больная нога еле двигается — слишком натруженная. Человек знает, где искать девочку. Богороща. Чардрево. Мужчина не проходит и пары метров, когда останавливается, замирает, кривит рот, хмыкает, и вдруг что-то начинает булькать в его глотке. Пес смеется на дикий, совершенно не человеческий манер. А старик-то был прав. Волчье это место. Волчий край. Стая огромная. Звери с бело-серыми шкурами растянулись на земле у самого входа в Богорощу, смотрят на него горящими глазами — янтари наливаются нездешним, почти человеческим светом. И вожак-то крупный какой, просто огромный, головой ведет, будто приглашает. Пес кривит рот. Волки чуют песью натуру, и человек не боится. Вожак следит за мужчиной пристальным взглядом внимательных глаз, будто и не принадлежащих животному. Зверь огромен, могуч, сер. Он чем-то напоминает лютоволка. Воспоминания оживают в сознании, встают стройными рядами отчетливых картинок прошлого. Видал он как-то лютоволка, и даже ни одного. У двух волчат были свои щенята. У одного — изящный и доверчивый, у другого — свободолюбивый и своевольный. Человек напрягает память, силится вспомнить отчетливее и ярче. Волчат звали когда-то Арьей и Сансой Старк, а щенят их — Нимерия и Леди. Последняя подохла по прихоти глупого королька с златым венцом на челе, а первая сбежала. Зверь обнажает белые зубы. Да, похож вожак. Пес клонит голову набок. Очень похож. А потом человек замечает. Она лежит рядом с чардревом, белым, словно снег, а листья его красны, будто кровь, запекшаяся на ее губах. Мужчина хочет вести себя сдержаннее, спокойнее, но не получается. Волки провожают его внимательными взглядами, а волчица-вожак, которую Нимерией окрестили когда-то, задирает голову и издает протяжный, скулящий вой. Пес вздрагивает. В девочке едва теплится жизнь, и глаза закрыты, дыхание прерывисто. Он смотрит на нее, сокрытую одеждой и не может понять, где рана. А она вдруг так резко глаза распахивает. Сначала в них отражается полное непонимание, даже смятение, боль на одно мгновение, а потом девочка его узнает. А вот он ее такой не помнит. Такой взрослой, такой измученной. И дело даже не в ране. Жизнь покидает ее давно, капля за каплей. Санса Старк умирает у себя дома, на Севере, в окружении волков, приведенных лютоволком ее младшей сестры, на оскверненной и поруганной земле, но все же родной ее сердцу и душе. — Я знаю вас, — вдруг шепчет она, когда он продолжает разглядывать ее, все такой же смятенный и готовый заорать во всю глотку, разодрать себе горло. Потому что опоздал. — Вы рыцарь, — ему хочется возразить, но он молчит, лишь изучает красивые черты осунувшегося лица и мертвенную бледность кожи. То ли стрела в нее угодила, то ли меч плоть вспорол — Неведомый их разберет. Война не щадит никого. — Я помню вас в Королевской Гавани. — Девочка сипит, хрипит, едва дышит. — Вы Сандор Клиган. И человек обретает давно забытое, потерянное, чужое имя. Санса ему улыбается. Но в этой улыбке нет жизни. И тогда тот, кого прозвали Псом, понимает кое-что. Санса Старк умерла давно. Когда он видел ее в последний раз, девочка была надломленной, но не сломанной. Сейчас перед ним разбитая кукла. Мужчина сжимает руку в кулак, ногти входят в ладонь, режут полумесяцами до крови. Он ведь обещал. — Пташка… — он скрежещет грубым, глухим голосом, но ответа не получает. Север забрал юную волчицу. Нимерия воет лишь сильнее, и ей вторит вся стая. В разрушенном и сожженном Винтерфелле сохранился лишь фамильный склеп, где со скорбным выражением на каменных лицах на мир грядущий смотрят усопшие, покинувшие его тогда, когда белый свет не был так безумен в своем стремлении к власти. Сандор Клиган поднимает тело Сансы Старк на руки и относит его в склеп. Девушка холодная, почти ледяная. Он укладывает ее на один из постаментов, поправляет ей волосы и уходит. Девочка теперь с родными. Сандор достает табак и смотрит на небо. Может, стоит отправиться в Западные земли, навестить отчий дом? Первая мутная звезда подмигивает слабым светом. Клиган оборачивается лишь раз, оставляя за своей спиной прошлое и девочку с волосами цвета меди.