Ice and Fire

— Сегодня приезжает Уиллас Тирелл, — говорит она, подметая юбками каменный пол в одной из комнат Дара Богов, из окон которой открывается прекрасный вид на междуречье Плети и Вейта, — разве это разумно? — спрашивает, поднося кубок к губам, моча их в кисло-сладком вине из Арбора. — Мартеллы и Тиреллы не дружат, согласен, — тянет Оберин с ленцой в голосе, рассматривая обнаженную женскую спину, открытую в бесстыдном вырезе платья до самых ягодиц, — но мы с Уилласом ладим. Этот инцидент в юности почему-то пришелся не по нраву всем, кроме тех, кто в нем участвовал. Уиллас хочет посмотреть лошадей. Ты же понимаешь, что негоже наследнику правящего дома Простора отказывать в такой мелочи? Его голос звучит хитро, с теми самыми опасными нотами, которые Эллария хорошо знает. Она поворачивается, складывая руки на груди, чуть постукивая пальцем по золоченой ножке кубка. Сэнд смотрит на Мартелла. На этого разомлевшего, пригревшегося змея, откровенно развалившегося на стуле в излишне фривольной позе. Он похож на гадюку, что затаилась перед прыжком. Эллария усмехается, делает еще один глоток из кубка, и пара капель застывает на верхней губе. Женщина шелестит юбками, когда идет. Она вынуждает Оберина сесть прямее, скользя к нему на колени запахом сандала и мякотью бронзового тела. Обнимает за шею и смотрит в эти темные глаза соленого, высушенного солнцем и песком дорнийца. Это длится мгновение, то самое мгновение, в которое можно понять, что двое неделимы и цельны. Ее острые, словно спицы, пальцы хватают мужской подбородок, чуть грубее, чем следует, но Мартеллу это нравится. Она рвано касается его губ, приоткрывает свой рот, и Оберин ощущает, как ему в глотку вливается пряная жидкость — самое вкусное и сладкое вино всех Семи Королевств. Они целуются несколько мгновений, пачкая губы, языки, подбородки и шею в виноградной жиже. Мужчина крепче перехватывает женскую талию руками, пальцами гладит обнаженную спину. — Ты хочешь в Водные Сады, — говорит он, наблюдая, как капля вина ползет по шее Элларии вниз. — Здесь жарко, душно и так скучно. — Леди Делонна Аллирион была столь любезна, позволив нам остановиться в своем замке и принять здесь нашего гостя, — смеется Оберин, ерничает, выступает в своей манере. — Кто же откажет принцу Дорнийскому. А он припадает к ее яремной впадине, когда вино цвета кровь скапливается там, вылизывает языком, щекочет, вызывает смех в глотке. Эллария запрокидывает голову, Эллария смеется, залепляет мужчине смачный поцелуй в губы и исчезает с его колен легкой тенью. Уиллас Тирелл приезжает после полудня. Делонна Аллирион кудахчет во внутреннем дворе Дара Богов. Эллария улыбается наследнику Хайгардена, когда тот обращает на нее внимание, цепляется за руку Оберина, когда тот манит ее к себе. Уиллас оглядывается, осматривает замок, ведет себя учтиво со всеми, кто здесь присутствует. Но большинство людей из его свиты смотрят настороженно, озлобленно и враждебно. Мартелл это замечает. Что поделать, если история такова, что он и именно он виноват в увечье сына Мейса Тирелла? Но Оберин не из тех, кто обращает внимание на пересуды, разговоры и чужое порицание. Уилласа устраивают в гостевой башне, отводят ему комнату с высокими потолками, огромными окнами на северной стороне, где лучей солнца меньше, где жара и духота так не давят и душат. Климат Дорна бередит больную ногу, и Уиллас Тирелл приезжает ненадолго. — Вы хотите увидеть лошадей сейчас? Оберин отправляет в рот виноград, смотрит на гостя. Наследник Хайгардена задумывается на мгновение, замирает, а потом ведет головой. — Нет, — отвечает он тихим спокойным голосом на бледном лице с огромными глазами, в которых притаилось то, что не хватает большинству на бренной земле — мудрость и смирение, — завтра утром. Сейчас мне необходимо отдохнуть. — Дом Аллирионов всегда к вашим услугам, — тут же вступает в разговор хозяйка Дара Богов, холеная, хлесткая и прямая, как палка, женщина с темными волосами, отливающими синевой. В междуречье Плети и Вейта разводят самых лучших лошадей, гнедых скакунов с гривой до земли. Могучих, красивых, быстрых и выносливых. Это вольные кони, как и все люди Дорна. Эти кони не подчиняются законам плети. Они подчиняются ласке и любви. Своенравные, свободные и прекрасные. Эллария лежит обнаженной в постели, слушает Оберина, чей голос звучит привычно хрипло и лениво. Она целует его в плечо, когда мужчина продолжает бахвалиться родным краем. Он поворачивает голову, смотрит на нее, этот острый взгляд глаза в глаза. Костяшки мужской руки касаются женского живота, заставляют вздрогнуть, втянуть воздух. Эллария забывает о лошадях, хотя еще несколько минут назад шептала о том, что она — хорошая наездница. Делонна Аллирион приказывает своим людям разбить шатер недалеко от замка, поставить его прямо на песке и привести к нему самых лучших коней, чтобы на них мог посмотреть достопочтенный гость. Лошади толпятся, ржут, бьют копытами, пытаются избавиться от узды, и некоторые люди из свиты Уилласа Тирелла вздрагивают, пятятся, напуганные этой истой силой, сокрытой в телах прекрасных животных. Эллария выскальзывает из спальни еще рано утром, пока Оберин спит, спокойный и тихий, и черты его лица во сне кажутся гораздо глаже, словно все бремя тягот и забот, этой застарелой мести падает с его плеч. Сэнд прикасается к его губам теплыми пальцами, смотрит еще мгновение, улыбается и уходит, подбирая юбки. Она выбирает себе самого роскошного скакуна, лошадь, чью кличку она не знает. Вороной, высокий и могучий, так, что заскочить в седло получается не с первого раза, с густейшей гривой, тут же начинающей щекотать руки, с длинным хвостом, отгоняющим мошкару, и этой шерстью, окаймляющей копыта, словно одевающей лошадь в перинные тапочки — этот конь кажется самым удивительным животным. Эллария ласково проводит рукой по его шее, склоняется, шепчет ему на ухо о воле и ветре и сжимает ногами бока животного. Тот мчится стрелой, летит и летит вперед, позволяя ветру свистеть в ушах. Песок и солнце бьют женщину по коже, стелют глаза коню, комья земли летят из-под копыт, брызги воды, когда лошадь заходит в реку, мочит хвост и шерсть. Женщина лишь улыбается, чувствуя себя вольной наездницей, не мене свободолюбивой, чем эта лошадь, чем Одичалые на Севере, чем так и непокорившийся Эйгону Завоевателю дорнийский народ. Сэнд ездит долго, до самого полудня, когда уже, несомненно, Оберин проснулся, а Уиллас Тирелл давно любуется на лошадей. Она спрыгивает с коня прямо в песок, набивая себе им сандалии. Красный Змей видит ее сразу, но не подходит, ведущий беседу с наследником Хайгардена. Эллария отворачивается, гладит коня, пальцами проводит по линии челюсти, прикасается носом к розовому лошадиному носу, такому мокрому, что влагу приходится смахивать кончиками фаланг. А потом она слышит это, то, что ей приходится слышать довольно часто сквозь грязный смех и ушлый шепот. Змеиная шлюха. Женщина любит называть вещи своими именами, не лгать, не прятаться за учтивостью, но она не любит, когда насмехаются, когда глумятся, когда, в конце концов, откровенно унижают. Ее называли шлюхой много раз, и она ею была. Но сейчас кто-то из людей Уилласа Тирелла позволяет себе слишком много. Сэнд слышит, и пальцы ее вцепляются в лошадиную гриву сильнее, заставляют коня дернуть головой. Эллария готовится ощетиниться, ответит ядом на яд, как это она умеет. Но не успевает. — Подойди сюда, — произносит знакомый голос, и женщина поворачивает голову, видя рядом с собой Оберина. Она хмурится, резко разворачивается, оставляя коня в покое. На нее смотрит юноша. Светловолосый, молодой, смазливый, но самодовольный и даже самоуверенный. Уиллас Тирелл хочет открыть рот, что-то сказать, приказать извиниться, чтобы избежать мелкого конфликта, который может вырасти в ссору, а там и до войны недалеко. Лорды и леди так щепетильны в вопросах гордости и чести. Никто не хочет войны из-за случайных слов. И все замирают. Даже лошади перестают бить копытами землю и тихо ржать. Лишь ветер хлопает натянутый руками слуг Дара Богов навес шатра, под которым прячутся гости, фрукты и вино. — Как тебя зовут? — продолжает Мартелл. Юноша мнется лишь мгновение, затем делает шаг вперед и говорит: — Фред из дома Ормов, принц. — Фред из дома Ормов, — повторяет мужчина, едва насмешливо склоняя голову, — так вот, Фред из дома Ормов, — Мартелл опускает ладонь на плечо Элларии, ведет пальцем по оголенной коже, ниже, поддевает ткань, скидывает материю, обнажая мякоть груди практически до самого соска. — Хочешь? — и глаза юнца впиваются в гладкое, умасленное тело, в манящую сладость, в этот бронзовый соленый цвет. Сэнд лишь голову на Оберина поднимает. — Хочешь или нет? — настаивает тот, гладит и ласкает пальцами ее плечо, руку, спину, так собственнически, так нагло, столь беспардонно. — Подойди ближе, — и юноша подчиняется, — прикоснись, — Эллария видит, как Фред Орм мнется, торопеет на мгновение. — Прикоснись, — жестко повторяет принц Дорнийский, и юноша все-таки тянет к ней ладонь, эти подушечки огрубевших фаланг, но тут жесткие пальцы перехватывают их. Оберин. — Попробуй еще раз, — продолжает Змей, и все повторяется. Он до боли сжимает неугодную руку, так, что кажется, слышится треск кости. — Прости, — тянет Мартелл. — Еще раз хочешь? Она ведь тебе нравится. Юноша смотрит на мужчину с мелькающим страхом, видит в его глазах опасность, силу и смерть, словно зрачки его действительно вытягиваются, становятся змеиными. Оберин стоит так близко, что Эллария ощущает жар его тела. Она знает — когда в нем так бурлит кровь, так неистово бьется в самой груди, словно жидкий металл течет по венам, то он зол и разъярен, то он контролирует себя на грани, то самой опасной грани, за чертой которой обычно находится чья-то смерть. Уиллас Тирелл было открывает рот, но почему-то так и не говорит. Он дает доиграть спектакль до конца. — Может, она и шлюха, мальчик, змеиная шлюха, — рассекает словами воздух Мартелл, — но она моя шлюха. Еще раз так ее назовешь и лишишься языка. Я отрежу его тебе сам, лично. Повисает тишина. Звенящая, плотная, нарушаемая лишь хлопаньем навеса, поддающегося течению ветра. А потом все оживают, словно отмирают по заветным словам из уст мага и волшебника. Люди возвращаются к разговорам и лошадям. Деллона Аллирион выдыхает с таким звуком, словно не дышала все это время. Фред Орм идет к своим притихшим друзьям под жесткий и холодный взгляд Уилласа Тирелла, который редко смотрит так. А Эллария Сэнд поправляет платье, едва ведет плечом и смотрит на Оберина Мартелла. — Прости, — произносит он, глядя в ее раскосые глаза. — Ты бы мог раздеть меня перед всеми, пусть завидуют, — смеется она. Мужчина улыбается, обхватывает ее лицо теплыми ладонями, склоняется к губам, целует, и она жмется к нему, бесстыдно и пошло, уверенная, что на них смотрят. И эта демонстративность будоражит. — Ты права, — говорит Оберин. — Пусть завидуют. И желают.