Ice and Fire

Жизнь — череда событий, сменяющих друг друга лиц и мест. Дени помнит дом с красной дверью, лимонное дерево под окном, помнит раскатистый бас Виллема Дарри. И помнит Визериса. Помнит так отчетливо, словно еще вчера он шипел ей на ухо: «Не буди дракона». Эти слова повергали ее в ужас, заставляли внутри все сжиматься. И сейчас, пройдя годы, людей и города, Визериса не хочется ненавидеть. Сын своего отца. Наверное, самый достойный, насколько можно быть достойным безумия. Кем бы она была без него? Без его больно вцепляющихся в плечо пальцев, зарывающихся в плоть, словно корни дерева, без его визгливого и надменного голоса, часто бьющего по ушам, без его упреков, издевок, хлестких слов. Наверное, так бы и осталась девочкой, живущей в доме с красной дверью. Брат, который должен был стать ей мужем и королем, брат, который чуть не лишил ее невинности перед свадьбой. Он не был драконом. Так повторяет она себе изо дня в день, вспоминая иногда. Но все же он был ее братом, родной плотью и кровью, который иногда — когда хотел — рассказывал ей сказки о прошлом, о великих чешуйчатых змеях, о пепле и пламени, о троне и семье. Дейенерис говорит Визерису «спасибо», шепчет это в темноту ночи, вспоминая усопших, что нестройным рядом расплывчатых фигур встают в сознании. Визерис дал ей силу противостоять, бороться, пробудил настоящего дракона, которым, она, несомненно, является и по сей день. Милый, милый брат, как это ни странно, но иногда я скучаю по тебе. Ты — это все, что было моей семьей. Огонь в волосах, поцелованная солнцем, счастливая, дикарка, вольная женщина. Игритт всегда говорила прямо, откровенно смотрела в глаза, честно выражала свои желания, смеялась над этикетом к югу от Стены, делала скоморошьи книксены, метко стреляла, ярилась и злилась, иногда обхватывала его шею своими маленькими ладонями, жесткими, словно оледеневшие ветки. Она была упрямой, непокорной, своевольной. Одичалой. Джон зовет к себе призраков и фантомов, мнимых людей, существующих лишь в воспоминаниях. Игритт — это часть него, того, кем он стал. Навсегда упокоенная в снегах Севера, жаром костра развеянная по ветру, она хранится в памяти мокрыми поцелуями, мягким телом, громким хохотом, стрелой, вонзенной в бедро. Тогда ему казалось, что он счастлив. Тогда ему хотелось жить так. На какое-то мгновение, но хотелось. Забыть о долге, чести, о фамильном гербе, о войне и бастарде на троне, о том, что идет с Севера, надвигается неумолимо и грозно. Джону хотелось затеряться в ее сбитых в колтун волосах, вычесывать пряди. Он был мальчишкой. Ему казалось, что любить можно только Игритт, что желать можно только Игритт и быть счастливым можно только с ней. Она стала его первой женщиной и, по меркам Одичалых, его женой. Будь он проще, имей иную судьбу, он бы остался с ней в той пещере. Остался юношей и мальчиком, братом Ночного Дозора в одичалой шкуре, а потом, всенепременно, перестал бы быть вороной. Но Джон всегда был Джоном. Игритт — всего лишь ступень, яркая и блестящая, камешек в огромной горе. И теперь он знает — все лишь так. Ты была права, Игритт. Я ничего не знал. Но теперь я кое-что узнал. Кхала Дрого бояться было правильно. Как она боялась брата, как боялась людей Узурпатора, как не доверяла никому в этом мире. Кхал Дрого был огромным, просто гигантским мужчиной, и Дени чувствовала себя совсем девочкой. Ей хотелось кричать, молить брата не делать этого, плакать. Дени помнит. Помнит жестокость Визериса и, к удивлению, лишенные грубости прикосновения Дрого. Наверное, тогда она поняла, что человек, которого она назвала мужем, этот дикарь с длинной косой до самых бедер, не такой, как ей казалось. Страх отступал постепенно, отлынивал от чресл. И она звалась кхалиси, училась дотракийскому языку, слушала щебет Дореи, Ирри и Чхику. Умные глаза Ирри кажутся дымной картинкой, как и тихий свет в них. Сладкая и томная Дорея с ее игривостью и любопытством — признаться, Дени скучает по ее урокам любви, которые так пришлись по душе кхалу. Дотракийское море, призрак-трава, Ваэс Дотрак и Дош кхалин — сейчас лишь одни образы в мареве, притупленные долгими годами, пламенем дракона, бесконечной вереницей событий, ведущей ее по одному пути. У Дрого была красивая улыбка. Теплая, что было так удивительно. У Дрого были ласковые пальцы и горячее тело. Дени смеялась в его руках, чего не делала так давно, с тех самых времен, когда Виллем Дарри заботился о них с братом, а Визерис рассказывал истории, без тщеславия, гладя ее по плечу и волосам узкими ладонями. У Дрого могла бы быть великая судьба. Но он встретил ее. И даже сейчас Дейенерис еще чувствует вкус пепла во рту, заскорузлую тоску. Он был ее мужчиной, ее мужем, ее кхалом, ее солнцем и звездами. Но она никогда бы не смогла провести всю жизнь среди наездников, покорная их диким обычаям и нравам. Барристан Селми говаривал ей изредка, когда она просила дать дельный совет, что в ней так много стати и благородства, а главное — у нее доброе сердце. Барристан Селми ушел давно. Позже Дрого, но раньше назначенного. У Дени блестят глаза. Ночь, полная летописей былого. Мои солнце и звезды, увижу ли я тебя когда-нибудь? Хотя бы во снах. Чтобы ты взглянул на меня, молодой и полный сил, и увидел, кем я стала, чем я стала. Я стала всем, Дрого. Всем. Ее звали принцессой, а она была всего лишь Одичалой. Джону думается, что он знал лишь женщин-Одичалых. Она была прекрасной, Вель, сестра Даллы, жены Манса Налетчика. В ней было благородство Севера, кровь зимы, отвага и мужество. Она иронично клонила голову, когда ее звали принцессой. Джон помнит, что должен был стать ее мужем. Так хотел король Станнис Баратеон. Девушка казалась Джону пригожей, той, что придется ему по душе. Но Джон помнил Игритт. И не хотел Вель. А она не хотела его. Она любила снег и копья, насмешливо звала его лордом Вороной, улыбалась, трясла копной золотистых волос. Джон думал о Винтерфелле, о том, что может стать его лордом, о том, что Вель может родить ему детей, ходить в высоких палатах, носить изысканные платья с драгоценной вышивкой. Они бы ей пошли, этой принцессе Одичалых. Вель может сделать его счастливым. Но на Севере дули холодные ветра. Он увидел Призрака, гуляющего во тьме, увидел его красные, словно налитые кровью глаза-рубины, вспомнил клятву. «Я не возьму себе ни жены, ни земель, не буду отцом детям. Я не надену корону и не буду добиваться славы». Он повторил слова про себя, произнес молчаливым шепотом, решил. Он останется братом Ночного Дозора, его девятьсот девяносто восьмым лордом-командующим. Сейчас горько это вспоминать. Вспоминать свое решение и все-таки нарушенные клятвы. Во имя блага и мира, во имя процветания и вечного лета. Когда Вель ему улыбалась, а Станнис приказывал, тогда он еще не знал, что ждет не принцессу, а королеву, что земли его не только Север, а весь мир, что корона его из костей и железа, и она так тяжела, что слава его не спрашивает, а несет и возвеличивает именно потому, что он тот, кто не ищет ее. Он не стал лишь отцом детям. Она, среброволосая, еще иногда тихо плачет на его плече, роняет скупые слезы, замирает в руках, как замирала Игритт когда-то. Она краше Вель и свободолюбивее Игритт. Но она никогда не будет матерью, а он — отцом. Я не стал лордом Винтерфелла, я стал королем мира. Ты бы посмеялась, Вель. Ты бы поняла, что это совсем не то, что я ищу. «Три измены должна пережить ты. Одну из-за золота, одну из-за крови, одну из-за любви». Этот голос иногда шепчет ночами, и Дени просыпается, вздрагивает, смотрит на окно, белеющее серым пятном. Какой изменой был сир Джорах Мормонт? Золото или любовь? Не будет ли она слишком тщеславна, полагая, что он — это измена из-за любви? А ведь этот мужчина нравился ей, она испытывала к нему глубокое чувство благодарности и не менее глубокое чувство привязанности. Боясь кхала, не находя поддержки брата, она получила ее от опального рыцаря Вестероса. Джорах всегда много говорил с ней, рассказывал о Семи Королевствах за Узким морем, защищал ее, давал дельные советы, хотя, порой, бывал категоричен, а еще он предал ее и полюбил. Воспоминания о Джорахе Мормонте, пораженном серой хворью, каменеющим дюйм за дюймом, его мольбой в глазах — мольбой о прощении, о милосердии. Он как-то сказал ей, что у нее доброе сердце. И это доброе сердце даровало ему сначала прощение, а затем милость. Дени признается себе сейчас, что иногда жалела, что не может дать ему больше, дать то, что он так хочет. Она могла быть всего лишь его королевой, но не его любовницей. Она не плакала, но ее крепко обнимала Миссандея, качала и баюкала словно ребенка, когда Мормонт принял смерть. Серая хворь разрушала его медленно и постепенно. У ее нынешнего мужа есть старый валирийский меч с высеченным на эфесе волком. Он рассказал ей как-то, что Длинный Коготь — это фамильный меч Мормонтов, отданный ему Джиором Мормонтом, отцом Джораха Мормонта, когда супруг ее был еще стюардом лорда-командующего на Стене. Раньше вместе головы волка оружие украшала голова медведя. Дени прикасалась к стали любовно. Отблеск великой Валирии, память о предавшем и любившем ее мужчине. Карлик Тирион Ланнистер сказал ей: «Его не должно быть с вами, когда вы воссядете на Трон». Карлик был прав. Джораха Мормонта рядом нет. Вы были бы рады, сир Джорах. Я знаю. Вы мечтали увидеть меня на Железном Троне. Не ради корысти, не ради выгоды, не ради долга. Ради любви. Просто так. Джон всегда любил Север и снег, но на Стене было так холодно, что коченели пальцы. Хотя это не сравнится с тем, как стало сейчас. С Долгой Ночью, с ее сумеречными тенями и хладным воздухом, среди треска мороза. Красная женщина из прошлого никогда не мерзла, была горячей на ощупь, и в глазах ее горел огонь. Она была жаром и пламенем, красным и алым, кровью и магией. Она пугала Джона, как пугает все неизведанное и тайное. Ее помыслы и желания были слишком неясные. Она воздевала руки к небу и ведала о Боге огня, Боге света и жизни, Р’Глоре, говорила о том, кто бредет за завесой тьмы, за покрывалом ночи, звала его Великим Иным, Богом Ночи и Ужаса. Огненная Душа и Ледяное Сердце. Джон не хотел верить ей. Но все это оказалось правдой. Правдой была ее магия, правдой были ее слова. Мелисандра хотела его как мужчину, стремилась использовать, видя в своих пророческих снах. Она была женщиной без сердца и без души. Она была полна обжигающего яркого света, того, что безжалостно режет глаза. Игритт поцеловал огонь, в Мелисандре же он рос из чрева. Вель все называли принцессой, Мелисандру звали ведьмой. Но она и только она поняла, кто он такой, увидела высеченное на полотне его судьбы, не отдала Старым Богам его кости и плоть, не позволила червям поесть лицо. Джон иногда еще смотрит на свои руки. Что он такое, сотворенное в огне и крови на крайнем Севере? Что и кто он? Его жена однажды ступила в костер и не сгорела. Он однажды умер и возродился. Мелисандра еще улыбается во снах, знающей, опасной улыбкой. Она еще требует от него огня и жизни. Но он отдал, отдал все, остался пол. А Долгая Ночь все равно покрыла Королевства. Вы бы знали, что делать, леди Мелисандра, правда? Вы бы сожгли всех, но вы бы узнали. Синеволосый Даарио Нахарис. Она смеялась, когда обсуждала с Миссандеей его крашеные волосы и бороду, блеск золота на зубах. Но надо признать, что синий ему шел, а золото делало еще обаятельнее, от чего она, уже королева, чувствовала себя безоружной. Дени, как и всякой женщине, хотелось любви. Девочка из дома с красной дверью иногда мечтала о человеке, который бы полюбил ее, ее сердце и ее тело. Даарио Нахарис вряд ли любил ее сердце, он хотел ее тела, а она хотела чувствовать себя желанной. Никто не любил ее так, как она того желала. Визерис использовал, Дрого все-таки был дотракийцем, дикарем, хотя лишь с ним она почувствовала, что желания детства претворяются в жизнь, Джорах хотел, почти требовал ее любви, коленопреклонялся, Даарио развлекался. Ее второй муж Хиздар зо Лорак замыслил ее убить. Все они чего-то хотели от нее. Кто власти, кто лести, кто услады. А Дени всего лишь мечталось еще немного побыть девочкой с лимонным деревом под окном. Она хохотала вместе с Даарио в постели, она стонала и шептала его имя. А потом куталась в халат и долго стояла на балконе великой пирамиды Миэрина. Она королева. Королева не смеет просить, не смеет горевать. Королева должна править. Она повторяла себе это из года в год. Повторяет и сейчас. Но причина иная. Причина кроется в снегах и морозах, что плотным коконом окутывают весь мир. Детское желание сердца внезапно претворяется в жизнь рядом с неожиданным человеком, незнакомцем с Севера, оказывающемся ей гораздо ближе, чем видно на первый взгляд. Карлик ходит по замку, ерничает, смеется. Что ж, хотя бы десница не теряет чувства юмора в отличие от короля и королевы. Когда-то Дейенерис грела в объятиях Даарио тело, а теперь греет душу в руках своего супруга и короля. Мы пользовали друг друга, Даарио. Давай признаемся в этом годы спустя, когда я — королева ледяных и хладных, а ты — гниль в земле. Но гладиатору из бойцовых ям Миэрина это по нутру, да? Дени улыбается. Им суждено было встретиться. Всю жизнь ей казалось, что она — одна. Были друзья, были враги, были поданные, были служители, были любовники, были мужья, но родства души Дейенерис Таргариен не чувствовала ни с кем и никогда. Даже с родным братом. Может, ее забавляет карлик, заставляет чувствовать себя чуть увереннее. Тирион способен дать верный совет, способен выслушать, с ним можно говорить, делиться и не опасаться удара кинжалом промеж лопаток. Он часто повторяет ей: «Не верьте мне, ваша милость». Дени не слушает. Она верит ему, а еще — своему супругу, человеку, пришедшему к ней в самую темную ночь, перерожденному среди огня, дыма и соли. Полюбить его было правильно, стать его было верно, чувствовать, что рядом с ним ее место — это то, что хотело ее сердце. Она устала решать, устала править. Ей нужен покой. В Королевской Гавани так холодно. Джон зарывается пальцами в прекрасные волосы жены, раскинувшиеся на его коленях. Она ворочается, распахивает глаза. Мужчина дергает рот в улыбке. Женщина кутается в теплое одеяло, подтягивает к себе босые ноги. Они правят замерзшей страной, закованной в вечные льды. Красная женщина твердила об Азоре Ахае, возрожденном герое. Джон не чувствует себя героем, как и не чувствует ни волком, ни драконом. Дени привстает, приподнимается, кладет ладонь на его щеку — аккуратную, мягкую ладонь. Еще не кончено. Ничего еще не кончено. Великой Иной бредет по землям людским, и ему необходимо дать отпор. Они вместе должны это сделать. И, может быть, от них самих ничего не останется, может быть, они умрут, погибнут, но перед этим они должны победить. Тогда править останется десница, лорд Тирион из дома Ланнистеров, в чьих жилах драконья кровь. Тирион молчит об этом. Но королева чувствует. — Мы еще поживем, Джон, — шепчет она до боли знакомые мужчине слова, что уже, лихо усмехаясь, говорила ему когда-то девушка с волосами цвета огонь, — пока не прогоним Иных. Вместе мы сможем, — твердит она, двигает холодным губами. Джон смотрит на нее мгновение, а потом склоняется и целует, грея теплом, огнем своей души. Да, они еще поживут. Поживут до того момента, когда Лед сойдется с Огнем, когда в них возродится великий герой древности, и все зло поляжет. А дальше — хоть смерть. Но только вдвоем.