Ice and Fire

Сансе Старк страшно. Сансе Старк постоянно страшно. Она уже не умеет по-иному. Страх врастает в ее кожу, сродняется с сердцем, селится в мыслях, дотрагивается до души. Но кое-что все-таки меняется. Санса по-прежнему боится, но ее боязнь другая. Это страх неизвестности перед будущим, а не страх побоев, насилия или смерти. Миранда грозила ей наконечником стрелы, Рамси насиловал каждую ночь, бил по лицу, все приговаривая, какая у него хорошенькая женушка. Сансу еще трясет по ночам. От холода, от снега, от воспоминаний, от собственных криков. И слезы стынут на ветру. Санса бледна, словно мрамор, и холодна, как лед. Теон Грейджой все повторяет и повторяет. Вонючка, Вонючка, Вонючка. Пока она не одернет его, не сожмет замерзшую ладонь, и тогда полузверь-получеловек вскидывает на нее глаза. Сансе странно. Она ведь слабая, тщедушная, утлая. А Теон смотрит на нее, вспоминает свое имя, свой род, своего настоящего отца, стены Винтерфелла, какими они были когда-то, и сжимает ее руку в ответ. Она дарует силы, он принимает. Сансе смешно. Забавная шутка. Она и опора, она и кремень. Качает головой, ладонь ко рту прикладывает, морщится, когда тело болит. Это все Рамси, бастард по имени Сноу. Санса губы кривит. Чтоб он сдох. Чтоб он сдох. Днями не теплее, чем ночами. И снег один кругом, замерзшая почва под ногами, ветер в лицо, пальцы коченеют, губы синеют. От Теона плохо пахнет: мочой, немытым телом, почему-то кровью, иногда блевотиной. Но еще Теон теплый и жаться к нему, чтобы согреться, Сансе Старк кажется правильным. Туда, носом в его плечо. Теон вздрагивает, напрягается, словно она — собака, скалящая зубы, а потом так аккуратно обнимает. Бережно, будто кукла фарфоровая в руках. До Стены еще идти и идти. Но Санса согласна, Санса готова. Теону Грейджою стыдно, Вонючка боится, паникует. Санса думает о Джоне Сноу, о том, как увидит свою родную кровь, о том, как расскажет ему, что Бран и Рикон живы. Она закрывает глаза, тянет на плечи плащ, вжимается в друга детства и воспитанника отца. Сансе смешно. Нет больше глупой девочки, любящей песни бардов, галантных рыцарей и узорную вышивку. Есть странная девушка в холодном снегу, инеем посыпанная, со смертью на устах. И мерзнет, все мерзнет. Зима близко. Так говорят ее предки во снах, и она глаза распахивает, подскакивает. У Теона зубы стучат. Она пальцев не чувствует. А впереди — мили пути. Длинное озеро покрыто толстым слоем льда, мост через Последнюю реку обледенел, скрипит и скулит под ногами. Санса за перила хватается, в ладонь Теона вцепляется. Иногда оборачивается, смотрит назад, туда, где дом ее, что проклят, туда, где человек, которого она мужем звать обязана, туда, где прошлое остается: годы счастья и лета горя. Теон тянет ее вперед. Теону страшно, как и ей. Иногда Вонючка бьется головой о камень, ползает в ее ногах, и тогда она обхватывает своими ладонями его заросшее лицо, находит глаза, вглядывается в них, улыбнуться старается. Она помнит его мальчиком, соревнующимся с Роббом в меткости стрельбы из лука, помнит, как он слушал наказы ее отца, бывал чванлив, высокомерен и недальновиден. Санса обнимает Теона. Крепко, тепло. Чтобы дойти. Чтобы силы подарить. Она не знает, когда успела стать такой, когда вросла в нее сталь, когда камнем покрылась. Это все королева, Джоффри, Рамси — все эти безбожные, греховные люди сделали ее такой. И она почти благодарна. Черный Замок вырастает чудовищной махиной на их пути. Санса почти падает от усталости, голода и холода. Волки — северные животные. Но без стаи они слабы. Стая — это дом, очаг. Девушка поднимает глаза, глядит на массивные ворота. Джон. Ей большего и не надо. Он брат ее, кровь ее, имя ее. Пусть она когда-то надменно смотрела, не понимала радости Арьи, но сейчас она бы расплакалась от счастья при виде сестры. Джон ей дорог, Джон ей важен. Санса сдерживает всхлип. Теон Грейджой поднимает ее на ноги, под локоть поддерживает. — Не смей звать себя Вонючкой, — вдруг резко и порывисто говорит она. — Никогда, Теон. Помни свое имя, помни, кто ты. И так они входят под сень Черного Замка, в эту обитель древнего ордена. Санса сразу понимает, что лишняя здесь. Женщина — ей не место среди братьев Ночного Дозора, среди всех этих уставших озлобленных мужчин, давно не тешивших себя вином и жарким телом. Старк цепляется за Грейджоя, не выпускает его руку из своей руки и это как будто дарует ему отголосок прежнего себя, рождает голос в глотке, мысли в голове. Он говорит, что они хотят видеть Джона Сноу. Им отвечают, что сейчас лорда-командующего нет в замке, что он за Стеной и должен вернуться через несколько дней. Лорд-командующий? Санса моргает. А ведь Рамси упоминал, словами глумился. Санса дышит, шепчет, почти молит. Она не верит больше в Богов, не верит в людей, лишь в тех, кто рядом. Она готова поверить в Теона и в Джона. В Джона она готова поверить больше всего. Аллисер Торне, кривя губы и буравя девушку взглядом, разрешает им остаться в замке. Теона он определяет на кухню, а ее — в библиотеку, отбирать книги для печей. Санса лишь кивает, а самой так страшно с Грейджоем расставаться. До острой рези в глазах, до ломоты в пальцах. Она говорит себе — опасайся. Она помнит, что на Стену ссылают убийц, насильников, воров и прочих висельников. Она твердит это себе и твердит, повторяет и повторяет, словно слова способны обрести какой-то сакральный смысл. Старк передвигается тенью, ходит татем с капюшоном на голове. Иногда ее глаза натыкаются на высокую фигуру на башне — кто-то из братьев много времени проводит на верхушке Копья. Она встречает этого человека каждое утро и провожает взглядом каждый вечер. Санса изредка говорит с Теоном, улыбается ему, как в детстве, не скупится на доброе слово. Ведь ближе него у нее никого нет. Еще реже рассматривает фигуру на башне. Что ей за дело до какого-то дозорного? Она не знает, жмет плечами, греет дыханием пальцы и избегает братьев, что так и норовят с ней заговорить. Она ведь дочка Эддарда Старка, единокровная сестра лорда-командующего. Так заявляет Аллисер Торне на собрании, говоря о том, почему среди них ходит уже вторая женщина. И тогда высоченный человек в черном плаще, что постоянно несет дозор на Копье, шевелится, голову поднимает. Санса не видит его лицо — лишь темную дыру капюшона. Но Санса знает — человек смотрит на нее. А еще ее рассматривает эта женщина. Вся в красном, с кулоном на шее, с жаром в глазах и огнем в теле. Она улыбается, тихо и вроде бы скромно, но так знающе, что Старк понимает — ей не хватает привычной руки Теона, чтобы не упасть. Высокая фигура с Копья исчезает. Теперь человек сидит во дворе, иногда упражняется с мечом, прихрамывает. Мелисандра, жрица из Асшая, заговаривает с ней, спрашивает, не ложь ли то, что поведал Аллисер Торне. Сансе хочется соврать, но она лишь кивает, подтверждает слова и свою личину. Женщина из огня и пламени улыбается слаще, треплет ее рукой по щеке, и Старк отшатывается. Фигура в черном встает со своего места. Какой высокий! Санса почему-то вспоминает человека из прошлого по прозвищу Пес. Ей страшно. От хлестких пальцев на подбородке, от гулких шагов незнакомца. Нет, пустите, пустите. Ей хочется позвать Теона, заорать во все горло. Но незнакомец подходит, Мелисандра убирает руку, окидывает его взглядом и исчезает, оставляя после себя слегка подтаявший снег. — Будь осторожна, — ведает дыра в капюшоне, говорит хриплым, грубым голосом, — будь осторожна, — Санса кивает, что-то бормочет, напуганная, уходит, — Пташка. — И это заставляет вздрогнуть, развернуться так резко, что капюшон слетает с головы, раскидывает медь по плечам. Дочь Талли, кровь Старков. Мелисандра улыбается. Это был он. Санса знает. Призрак. Ее окружают лишь призраки. Воспитанник отца, телохранитель узурпатора и бастарда на троне. Все они — ее мнимое прошлое, в котором она была глупой, глупой девочкой, несмышленой и неумной, все о сказках мечтающей. Но это прошло. Сгинуло. Она ходит к Теону на кухню, и тот таскает для нее теплый хлеб из печи. Она принимает безмолвную защиту Пса, который теперь всегда находится на расстоянии тридцати шагов от девушки. Санса ждет Джона и хоть чего-то, во что можно будет верить. Отца нет, матери тоже, и Робба нет. Сердце щемит. Арья, Бран и Рикон неизвестно где. Может, уже лежат в земле. За столь долгие месяцы беспробудного мрака она еще никогда не была так близка к кому-то из своей семьи. Джон, Джон, где же ты? И так хочется его увидеть, отбросить все приличия и горячо обнять. Кругом — фантомы и оборотни. Кракен без щупальцев, Пес без оскала, и она, волчьей крови лишенная. Санса вздыхает и кутается в тонкий, прохудившийся плащ. — Вы ее не тронете! — Теон кричит — Вонючка давно им позабыт. Мелисандра лишь улыбается, велит складывать костер. Пес молчит, наблюдает, пока Грейджой бьется в истерике и его скручивают несколько братьев. Санса бледнеет, вытягивается. Жрица ласкает ее лицо, пряди меж пальцев катает. — В тебе кровь Севера, кровь королей, что правили этим краем долгие-долгие годы. Вкус Севера придется по нутру Владыке Света, Санса из дома Старков. — Джон вас убьет. — Уже будет поздно. Санса не понимает, почему не плачет, почему не молит, не просит, не унижается. Может, ее жизнь стала ничтожной и мелочной, словно тлеющие головешки? Ей бы Теона увидеть, поблагодарить. И лицо Сандора Клигана, которого прозвали Псом. Взглянуть бы в его глаза, вспомнить тот поцелуй, когда ядовитой зеленью пылала Черноводная, его обожженную щеку. И Джона, конечно. Брата, кровь от крови, родню по отцу. Но Санса отчего-то позволяет вести себя к сложенным веткам, руки веревками вязать. На ней лишь платье тонкое, ржавчина волос хлещет на ветру. В руках у Красной женщины факел. Огонь начинает есть ветки, трещать хворостом, подбираясь к самым ногам, опаляя пальцы и ступни. Санса закрывает глаза и впервые за долгие дни молит Богов. О смерти. Она слышит, как кричит Теон. Нет. Бесполезно. Сожгут. И слезы на глазах. Потому что больно, потому что кожу плавит, потому что плоть горит. Ее сталкивают с костра чьи-то руки — режут путы на запястьях и толкают на замерзшую землю. Санса сдирает ладони, бьется щекой, голову поворачивает. Он горит, как горел когда-то в детстве. Санса рот открывает, моргает. А он действительно пылает. Санса всхлипывает, и руки начинают дрожать. Это все боль, усталость, страх, тлен и сплин. Сандор Клиган орет так, что вороны в Птичнике беспокоятся, каркают, раскрывая клювы. А он все горит и горит. Ради нее. Ради ее жизни. В огонь, обожженный когда-то. Санса головой качает. Мелисандра кривит лицо, подойти хочет. Старк видит, чувствует. Но люди оцепенели. Горящий человек — это страшно. Метущаяся фигура по двору замка, стоны и вопли, запах паленой плоти, червей и хладной земли. Он все пылает и пылает. Сансе уши зажать ладонями хочется. Ворота Черного Замка приходят в движение. Люди оттаивают, поворачиваются, глядят. Он стал старше, словно века прошли, а не годы. Он возмужал, повзрослел, заматерел, но это, несомненно, Джон. Джон, который осматривает двор, задерживает свой взгляд на падающей фигуре в огне, все еще хрипящей и булькающей, словно горло кровью забивает. Джон изучает Мелисандру и останавливается на ней, девочке в тонком платье на земле с маревом растрепанных волос. Санса не думает. Ни о чем. Ни о наказах септы Мордейн, ни об учтивости леди, ни о воспитании благородной дамы. Это все так ничтожно, столь мало, совершенно незначительно. Санса встает на ноги, чуть приподнимает платье, практически бежит, кидаясь на шею Джону с именем Сноу. Мужчина, не мальчик, торопеет на мгновение, глядит на волосы Талли и глаза Старков и узнает. Узнает маленькую хорошенькую сестричку, которая всегда казалась ему чужой. Не такой открытой, не такой откровенной, не с такими эмоциями на лице и солеными щеками. Джон обнимает Сансу в ответ, крепко и тепло. Девушка жмурит глаза. А мужчина поднимает взгляд на Красную женщину. — Жрица, — разносится его голос по всему двору Черного Замка, — только не смей говорить, что ты хотела сжечь мою сестру. И Санса Старк понимает: дома, она дома.