Кукольник

На горлышке узком написано «vita», А горлышко плотно печатью закрыто. Люди и куклы, куклы и люди — Все перемешано в этом сосуде. У бога в кладовке стоит эта склянка Средь разных кувшинов, бочонок и банок.

Микото поставила последний подсвечник на поверхность полки над массивным каменным камином, не переставая улыбаться, словно мотылек, порхая по комнате. Ее приподнятого настроения никто особенно не разделял, и на то был целый ряд причин. Оба младших отпрыска Учиха оказались совершенно замкнуты в себе, и никакого внимания на окружающих не обращали, им был противен глазу яркий свет, так что в комнатах создавался полумрак, окутывавший своим неприветливым покалыванием пространство. Почти двое суток прошло с того момента, как братья вернулись домой, но ситуации это не меняло, они словно голодные звери не переставали есть. Вот и сейчас, с самого момента наступления сумерек, когда оба они спустились, произошла уже третья перемена блюд, но сытостью они явно не отличались. Карин пыталась не лить слез, искоса поглядывая на некогда идеального во всех отношениях Итачи, не могла она представить, что наступит день, когда он станет так холоден к ней. Не единожды девушка пыталась поговорить с ним, просто прикоснуться, но все попытки были тщетны, и более того, Итачи пугал ее. И не столько чрезмерной бледностью и темными синяками под глазами, сколько ужаса в нее вселяли сами зеркала души. Не слепые, но и словно не живые вовсе глаза мертвеца: расфокусированные, невидящие, словно за ними и нет ничего. От этого и лицо казалось страшным. Порой Карин чудилось, что задержись она с ним наедине чуть дольше, и он набросится на нее, словно дикое животное. Саске выглядел не лучше, а может и более пугающим, словно жуткий монстр он впивался зубами в мясо, и если ему не успевали вовремя подать очередное блюдо, неистово рычал. Все же они удостоили несколькими словами домочадцев, но без особенного интереса. Это повергало в шок, и даже Фугаку стал задумываться. Он все еще отчетливо помнил слова дядьки, уверяющего, что кто бы ни были эти люди — они не его внуки, и спорить с ним было бесполезно. Лишь Микото упорно не желала замечать этих разительных перемен в поведении детей. Списывая все их заскоки на пережитые потрясения, она словно квочка суетилась вокруг своих цыплят и старалась всячески угодить их малейшей прихоти. Прислуга выбилась из сил обеспечивать их ненасытные утробы, но Микото была неумолима, впрочем, радость ее перешла все допустимые пределы, когда она решилась устроить званый ужин, чтобы многочисленные друзья и знакомые разделили с ней этот счастливый момент. Фугаку был против, но предпочел промолчать, спорить с ней у него никогда не выходило, вот и сидел в кресле, скрыв недовольную гримасу за газетой, коротко поглядывая на цветущую супругу. Она подошла к нему, положив руку на плечо, столь позерски встряхнув длинными волосами, что муж отчаянно закатил глаза к потолку. — Не правда ли, это лучший день в жизни? — воскликнула она, притянув к себе и Карин, старающуюся не попадаться ей на глаза. Фугаку фыркнул, выразив этим жестом все свое недовольство. — Все равно я считаю, что ты затеялась слишком рано, — буркнул он, не отрывая беглого взгляда от строк текста, однако сам он остался далек от восприятия. Отец просто не мог смотреть на ту отвратительную картину, что разыгралась за столом. — Посмотри на них? Они еще не пришли в себя! — Глупости! — Микото встала в позу, уперев руки в бока, и недовольно нахмурила красивое, почти кукольное лицо. — Общество лишь пойдет им на пользу! Кто знает, где их держали, а ничего не сделав, мы не сможем заставить их забыть эти ужасы! Верно я говорю, мальчики? Чавканье прекратилось, и две пары мерцающих в свете свечей глаз устремились на нее. От увиденного Фугаку пробрала дрожь, ничего хорошего не предвещавшая. — Да, мам, — с горем пополам прогудели оба отпрыска, но слова получились такими смазанными, словно у них язык прилип к небу и не желал подчиняться командам мозга. Вся эта сцена вызывала у Фугаку тошнотворные приступы отчаянья, особенно усугубленные тем, что никак не мог связаться с Мадарой. Несомненно, дядька знал больше, чем говорил, эту несгибаемую черту его характера в полной мере унаследовал и Итачи, настоящий Итачи, его сын, но никак не то, что теперь восседало за столом на правах хозяина. Что за склонность у их семьи таиться и недоговаривать, будто с чужими людьми? Саске раньше был другим, более открытым и искренним, всегда живо выказывал свою точку зрения, не давая возможности оппоненту его споров одержать верх. Саске всегда считал себя правым, не во вред себе же, но со временем все больше стал походить на старшего брата, полностью ломая свой собственный, неудержимый, словно тайфун нрав. Фугаку все еще надеялся, что супруга внемлет его логике и отменит запланированное мероприятие, но она точно отупела, не желая видеть очевидных вещей, а может это он ослеп? Материнское сердце обмануть невозможно, оно всегда чувствует, когда ее детям грозит опасность, или же нет? Последняя надежда Фугаку рассыпалась вдребезги, когда позвонили во входную дверь, и окрыленная Микото помчалась открывать, радуясь фальшивым лицам своих друзей и подруг. Семья Учиха всегда вызывала зависть у окружающих, мало того, что была идеальной, так еще и дети удались на славу. Мало того что оба сына просто фантастические красавцы, так еще умные, самостоятельные и смелые. Большая часть тех лиц, что теперь улыбались Микото, обнимая ее в крепких объятьях, была лишь рада возможности поглумиться над их горем, когда самим даже гордиться было нечем. Он с тревогой смотрел на своих сыновей, или то, что от них осталось, еще не в силах понять, что именно так больно кольнуло нехорошим предчувствием в груди. Быть может, это лишь часть более изощренного и хитроумного плана? Что-то должно случиться этой ночью, что-то ужасное. От собственных мыслей мужчину бросило в трепет, а на спине выступил холодный липкий пот, мгновенно пропитав рубашку, прилипшую к телу, неприятно стесняя движения. Фугаку хотелось верить, что всему виной лишь разыгравшееся воображение. Он улыбался лицам гостей, притворяющихся счастливыми, когда сами с куда большей радостью отплясывали бы на его могиле, видел светящееся лицо Микото, не перестающей щебетать, а вот глаза Карин вторили его опасениям. Девушка стояла позади, так чтобы ее не видели до самого последнего момента, и лишь губы ее шептали: — Мне страшно. Страшно было и Фугаку, но почему никто кроме них двоих не чувствует того же ужаса, первобытного, словно сама смерть дышит в затылок. *** — В религии «Вуду» существует масса ответвлений и такая же масса богов, — вещал Гаара, нахмурившись. Его родственники, сестра Темари и брат Канкуро, не желали принимать во всем этом балагане участия, полагая, что все бесполезно. Вообще, основное большинство живых кукол было склонно считать так же, что весьма раздражало тех, кто еще не утратил надежды. Пока группа смельчаков, явно тронувшихся умом, готовилась к опасной операции, Гаара, как единственный знаток вопроса, стал лидером этой группы. Каждое его слово слушалось особенно внимательно и тщательно запоминалось. Даже Хидан помалкивал, оставив свое сквернословие в стороне до лучших времен. — Худшие из них, конечно, сатанисты, поклоняющиеся Дом Педре. Это древний культ, основой религии которого являются жертвоприношения, чаще это дети, пролитая кровь которых считается священной и в ней обязательно нужно провести омовения, но кое-где требуется и съесть плоть, все зависит от страны и верховного жреца. В Африке чаще распространен каннибализм. — Фу-у! — скривился Наруто, которого уже мутить начинало от подобной истории. Он сдерживался из последних сил, впрочем, как и Дейдара. Блондины оказались слабы на желудок, чтобы нормально воспринимать слова Гаары. Сам же эксперт продолжил. — Наркотики, алкоголь, ритмичные звуки барабанов — все это вызывает в верующих помутнение рассудка, то, что они называют религиозным экстазом. Пока кровь жертвы льется на их тела, они устраивают оргии прямо на крови. — Заебись религия! — воодушевленно оценил Хидан, глаза которого загорелись неподдельным интересом. Он даже пожалел, что не знал о «Вуду» двадцать лет назад, когда был молод и полон сил. Собственно, он и теперь не чувствовал себя стариком, но потерянное время несколько изменило его мировоззрение. Несколько пар недоуменных глаз устремились на него, словно Хидан нес полнейший бред. — А что? — возмутился Мацураси, не довольный тем, что с его мнением не считаются. — Мне нравится. Не детей жрать, конечно, а вот оргии — очень даже интересно. — Больной, — констатировал младший Учиха, возвращая взгляд к Гааре, чтобы тот продолжил. Итачи никак не отреагировал на последние заявления, да и какая разница, кто и что думает, главное — достигнуть поставленной цели. Сейчас он вполуха слушал Гаару, пока Шарлотта рассказывала ему о святилище мастера и о том, как стоит нанести решающий удар. Сасори нужно убить, только так они обретут свободу, но в силу роста и некоторой неуверенности движений Итачи сомневался, что удастся. Он не был жестоким человеком и никогда не поощрял жестокость, но раз того требовали обстоятельства, Итачи готов был запачкать руки кровью. — Насколько я могу судить, — Гаара вновь взял право голоса, — эта «Вуду» отличается от остальных, и, скорее всего, только мастер ее и практикует. Нет сомнений, что религия замешана на крови и смерти, поскольку вы сами видели «Гримуар», осталось только понять, что в ней особенного. — О чем ты? — вот теперь Итачи стало интересней в разы. — Это похоже на заклинание жизни, но я не уверен, — Гаара и в самом деле сомневался, и это было отчетливо видно по выражению его лица, озадаченного, хмурого, бесконечно уставшего. Большие круги под глазами, даже будучи куклой, выдавали в нем сердечника, время которого сочтено. По сути, существование в таком виде являлось его спасением, если подозрения Итачи были верны, но даже так, Гаара хотел обрести свободу. Нет ничего прекрасного в вечной жизни, если единственное, что доведется тебе увидеть — это обшарпанные стены подвала. — Наша бабка использовала одно, когда ей поставили рак печени как диагноз. Она очень хотела жить и провела подмену, но здесь я не уверен. — Разберемся, — заверил его старший Учиха. Итачи никогда не пускал ситуацию на самотек, всегда тщательно планировал и осмысливал, просчитывал наперед, так он всегда выходил победителем, теперь же представлялось возможным лишь положиться на удачу. Шарлотта не была в силах объяснить то, чего не понимала, слишком много времени прошло и многое изменилось, а Гааре не хватало данных. — Разберемся, — снова проговорил Итачи, но теперь самому себе. Время поджимало, поэтому стоило поторопиться. *** — Вот уж не ожидал! — воодушевленно воскликнул Сасори, притворяя дверь за поздним гостем. Мадара смотрел на него холодно, с явным отчуждением, но это не портило того позитивного настроя мастера, в котором он пребывал. Все вышло более чем удачно. Цель близка, и теперь ничто не способно изменить ход действий. Мадара не сможет уйти, раз пришел. — Я тоже был удивлен, заметив свет, — для чего-то отозвался Учиха, поддерживая видимость непринужденного диалога, будто старые знакомые. Мадаре это не нравилось, но и выхода другого не было. Человек, который никогда не позволял собой манипулировать, теперь чувствовал себя марионеткой в руках опытного кукловода, и не было сил разорвать эти путы, что повинуются каждому движению чужой руки. Сасори ему не нравился. Его детское, сияющее счастьем в больших, цвета кофе с молоком, глазах и легкой улыбкой на тонких губах больше не внушало доверия. Хотелось бежать как можно дальше, но вместо этого ноги сами несли его вперед. Впрочем, еще существовал шанс узнать то, что не давало покоя Мадаре все это время. — Задержался с клиентом, — оправдывался Акасуна, перевернув табличку на двери, так что теперь всем прохожим являла надпись «Закрыто». Тупик. Обратного пути тоже нет. Мадара не боялся, раздражался, злился, ненавидел, но страха не было. — Хотите чаю или кофе? Доброжелательный хозяин кукольного магазина прошел вперед, предлагая гостю переместиться в более удобную обстановку. Маленький зал с персиковыми стенами и мягкими креслами вокруг круглого столика со скатертью того же цвета, что и стены. Здесь ничего не изменилось, и когда Мадара занял свое место, Сасори все еще выжидающе смотрел на него, требуя ответа на свой вопрос. — Я бы выпил, — наконец проговорил Учиха. Сасори одобрительно кивнул головой и исчез за занавесками, быстро перебирая ногами по мягкому ковру. Мадара тщательно рассчитал свои действия, и поэтому не считал, что алкоголь скажется на нем пагубно, быть может даже наоборот, и он перестанет испытывать это удручающее болезненное чувство, будто выдергиваемой из тела души. Он позволит Акасуне сделать все, что тому взбредет в голову, но сначала пусть ответит на его вопросы. Сасори вернулся быстро. Деловито расставляя на столике стаканы и бутылку, кажется виски. Весьма неплохо, с учетом ситуации. Играя роль радушного хозяина, мастер тут же открутил пробку и плеснул янтарной жидкости в стаканы, совсем немного. Мадара получил свою порцию, но пить не спешил, поэтому Сасори подал ему пример, сам пригубив крепкий напиток, но после отставил его в сторону, больше не прикасаясь. — Так, что привело вас ко мне в столь позднее время, Мадара-сама? — поинтересовался он, занимая место в кресле напротив. Мадара не смог удержать саркастичной улыбки, искривившей его губы. Блеск холодных черных глаз прожигал Сасори насквозь. — К чему эти игры, Сасори-сан, — Мадара говорил уверенно и твердо, даже с некоторой небрежностью, словно это он являлся хозяином положения, а не жертвой. — Мы оба знаем, по какой причине я здесь оказался. Сасори кивнул головой. Играть и дальше действительно не было смысла. Так будет гораздо проще. Черные глаза Мадары смотрели на него остро, словно глаза хищной птицы, готовой наброситься в любой момент — завораживающее зрелище. Уже не молодой, но не утративший своей изысканной красоты мужчина откинулся на спинку кресла, скрестив тонкие аристократичные пальцы в замок перед своим лицом. Он был серьезен, но это не пугало Сасори, он знал, что сегодня свершится таинство и уже никто не сможет отнять у него эту красоту. — У меня есть условие, — продолжил тем временем Мадара, и в карих глазах Сасори сверкнуло удивление. — Какое же? — Сасори картинно закатил глаза, словно само наличие условий его не устраивало, но он был готов пойти на уступки. Принимая ту же позу, что и собеседник, будто отражение в зеркале. Они смотрели друг другу в глаза, неотрывно. Мадаре даже показалось, что повисло какая-та неловкость или даже интимность. — Ты скажешь, что сделал с моими внуками! — сталь голоса не подвела Мадару, обещая угрозу страшных мук. Сасори усмехнулся. — Они живы? — Несомненно, — подтвердил кукольник, кивнув головой, но потом задумался об уместности этого слова в данном контексте. Они более чем живы, вне времени, вне жизни. Это большее, чем просто способность дышать и чувствовать. Смерть никогда не доберется до них, как и до Мадары, после того, как он станет частью его коллекции. — Я хочу их видеть! — вновь потребовал Учиха, впрочем, едва ли рассчитывая на положительный результат. Мадара надеялся дать им понять, что они не одни. Нет в мире силы, которая бы смогла быть более опасной, чем объединившиеся Учиха, особенно, когда цена столь высока. — Это не возможно. Не сейчас, — Сасори продолжал сидеть в той же позе, ни разу не шелохнувшись, словно кукла, которых в его магазине было огромное множество. — Но позже вы обязательно с ними встретитесь. — Что ты с ними сделал?! — вскричал Учиха, поднимаясь на ноги и ударяя ладонью по столу, с такой силой, что стаканы подпрыгнули, и так стремительно, что кукольник даже не успел проследить этого момента. Детские глаза Акасуна нервно захлопали ресницами, но все же он сохранил самообладание. В свою очередь, поднимаясь на ноги. — Я сказал вам все, что было можно, Мадара-сама. Остальное вы узнаете, когда придет время. — Кто ты такой? — Учиха совершенно отказывался верить, что человек перед ним дружит с собственными мозгами и куда охотнее он бы вышиб их, если бы мог. Странное ощущение повиновения воле кукольника никуда не девалось, не смотря на всю злость, что кипела в его могучей груди. — Я ценитель, — улыбнулся Сасори, пожимая плечами. — Вы когда-нибудь задумывались о времени, Мадара-сама? Учиха сел на место, готовый слушать все, что скажет ему кукольник. У него больше не было желания разорвать его на куски, он утратил волю над собственным телом и разумом. Чертов кукольник! — Я часто об этом думаю, Мадара-сама, о времени, которое утекает сквозь пальцы, превращая красивые вещи в прах. Лучше всего это отследить на листьях, меняющихся с течением времен года, — Сасори вздохнул. Воодушевленное выражение его лица почти светилось мистическим внутренним блеском. Он прошелся по комнате, закинув руки за спину, придаваясь своим рассуждениям. — Когда с приходом весны набухают почки, и на свет рождаются маленькие зеленые листья, они подобны детям. Беззащитные, ранимые, яркие — завораживает. Потом они растут и крепнут, набираясь силы и цвета, все ярче и ярче, пока не достигают темной зелени зрелости. К середине лета листья покрываются пылью дорог в бешеном ритме городской жизни, и становятся блеклыми, серыми и неприметными — уставшими. Но вот приходит осень, и красота их снова оживает в буйстве красок, но уже не зеленых, а красных и желтых. До тех пор, пока увянув, окончательно почернев, они не упадут к ногам. — И что это должно значить? — полюбопытствовал Учиха, так и не поняв, к чему было произнесено столько слов, лишенных смысла. — Вы, Мадара-сама, лист на дереве, — пояснил кукольник, приближаясь к нему, и склонив голову к его лицу, заглянул в такие удивительные черные глаза. — Вы сейчас в начале осени, и уже успели обрести окантовку дорогого золота. Но, чем больше тянуть, тем темнее она будет становиться. Я не могу ждать, я хочу сохранить эту драгоценность. Сохранить вас… Сасори улыбнулся, прежде чем прикоснуться губами к губам Мадары, ощущая их мягкость в ответ на робкое, почти благоговейное прикосновение.