Противостояние

      После всех событий, произошедших за последнее время, трудно было вновь сосредоточиться на чём-то личном, но он всё же пытался убедить себя в том, что острая стадия войны прошла и нужно было двигаться дальше. А дальше могло означать только одно: снова вернуться ко всем своим личным вопросам, которые он уже и так достаточно долго откладывал.       Т’Маар долго обдумывал, как преподнести то, что он уже давно должен был сказать Нийоте. До сих пор ему удавалось как-то отвлечь их обоих от этой темы. Вулканец каждый раз старался напоминать себе, что он должен заботиться о человеческих потребностях своей новоиспечённой супруги, тем более что это было более чем… приятно. Учитывая то, что виделись они только по окончании альфа-смены, что было довольно поздно, то, по подсчётам Т’Маара, у них оставалось примерно от семи до восьми с половиной часов не только на сон, но и на прочие вещи, которые были для него совершенно новыми, но которые ему, тем не менее, было любопытно исследовать вместе с Нийотой.       Любопытно. Они были вместе совсем недолго, но он уже успел перенять некоторые из её человеческих привычек.       Сказать по правде, на данном этапе не было ни одного логичного повода и дальше откладывать их разговор. Единственной загвоздкой была гипотетическая реакция Ухуры на его историю. Нийота, без сомнения, была очень темпераментной женщиной с острым чувством справедливости. Логично было предположить, что она осудит его сразу же, как только узнает всю правду. И как бы горька та ни была, Т’Маар должен был проработать план действий на подобный случай. Он примерно представлял, как это делается у людей: вещь, совершенно недопустимая да и попросту невозможная на Вулкане. Несколько дней возни с бумагами — и всё, брак официально расторгнут. После этого наступит его следующий Пон Фарр, пережить который ему, скорее всего, уже не удастся. Что ж, раз так… Он по крайней мере будет готов к этому морально и успеет попросить у Нийоты прощения за то, что он сказал или не сказал ей за весь период их недолгих отношений.       Но с другой стороны, всё могло быть совершенно иначе. Ухура, как и большинство людей, за которыми всё это время наблюдал вулканец, имела обыкновение совершать совершенно обескураживающие в своей нелогичности поступки. Вспомнить хотя бы день их свадьбы. Сначала она потребовала кал-ит-фи, что означало фактический отказ выходить замуж, а затем сказала, что хочет надрать ему уши, но расставаться с ним в её планы якобы не входило. Если бы Т’Маар не встречал это архаичное земное выражение раньше, то он скорее всего воспринял бы его как угрозу и сигнал к бегству. Благосостояние собственных ушей — одной из самых чувствительных частей тела — немало волновало любого вулканца, а уж воспитанного по всем ортодоксальным канонам тем более.       Странная у него жена, заключил Т’Маар, останавливаясь перед дверью в их каюту. Непредсказуемая, и поэтому довольно опасная. Впрочем, может, это-то как раз и сыграет ему на руку. Возможно, Нийота со своим нестандартным человеческим умом всё же воспримет историю его позора не так, как её воспринимало вулканское общество?       Он вошёл внутрь, стараясь подавить в себе волнение, которое всколыхнулось где-то глубоко внутри. Впрочем, из-за шквала эмоций, который он чувствовал каждый раз, находясь рядом с Нийотой, ему в основном удавалось забывать про свои собственные.       Ухура лежала на кровати и что-то читала. Единственным предметом одежды на ней был шёлковый халатик, едва доходящий ей до середины бёдер. Т’Маару тут же стало любопытно узнать, был ли это единственный предмет одежды на ней или под ним скрывалось что-то ещё? Нийота любила преподносить ему сюрпризы. Она говорила, что его реакция забавляет её. Вулканец никак не мог определить, в чём же конкретно заключалась забавная составляющая и что именно делало вещи забавными в целом.       Она отложила ПАДД и протянула к нему руки, едва заметно улыбаясь. Т’Маар присел рядом, потянувшись к ней в ответ. Ему очень хотелось попробовать определить, что она чувствует, без прикосновения, чтобы лишний раз попрактиковаться в распознавании человеческих желаний и эмоций на расстоянии, применяя различные методики, которым его когда-то обучили. Но соблазн прикоснуться и таким образом узнать об эмоциях Нийоты больше, перевесил. Он дотронулся до неё в ответ, тут же с благодарностью ощутив её заботу и нежность в несколько раз сильнее, чем это чувствовалось на расстоянии.       Он должен был заранее догадаться, что, наверное, Нийоту как всегда не удовлетворило простое прикосновение — обмен эмоциями – то, что она назвала «вулканским поцелуем». Поэтому Ухура бесцеремонно ухватила его за плечи и уложила на кровать. Т’Маар почёл за лучшее не сопротивляться. Что она могла надумать с ним сейчас сделать? Ощутив прикосновение её губ сначала к своей щеке, а потом левому уху, вулканец зажмурился от удовольствия, полностью замерев на мгновение. Впрочем, утаить от Нийоты что-либо было проблематичным, и даже сейчас он отчётливо чувствовал её сомнения и немой вопрос относительно той проблемы, над которой он так долго размышлял.       - О чём ты думаешь? — тихо спросила она, по-прежнему не прерывая физического контакта.       Т’Маар посмотрел ей в лицо, пытаясь просчитать её возможную реакцию на то, что он ей готов был сказать.       - Даже не вздумай смотреть на меня так, — строго предупредила Ухура. — Давай, выкладывай, что ты там всё это время вынашиваешь. Думаешь, я не заметила твой смурной вид за эти последние несколько дней?!       Как интересно! И он-то считал, что всё очень хорошо скрыл от неё! Видимо, где-то в ментальной обороне Т’Маара всё-таки зияла брешь. Нужно будет посвятить сегодня дополнительный час медитации и попытаться ликвидировать прореху. Если, конечно, Нийота выпустит его из своих объятий.       - Я должен поговорить с тобой, Нийота.       Она вздохнула, опустив взгляд.       - Каждый раз, когда мы пытаемся это сделать, что-то случается. Не лучше ли мне просто ничего не знать? В конце концов, я уже сказала «да», так что…       Любопытно.       Сердце Т’Маара глухо забилось. Неужели это означало, что Ухура останется рядом несмотря ни на что?       - Это долгая история.       - Уверена, что у нас достаточно времени.       - Но…       - Ты начни. Дальше будет легче.       Она участливо сжала его плечо, и какое-то время они просто молча лежали, пока Т’Маар не покачал головой.       - Хорошо. С чего бы мне начать, в таком случае?       - С самого начала.       - Это… долго, — сказал он, но тут же быстро поправился. — Но я постараюсь.       Т’Маар сделал паузу, подбирая слова. Нийота не спешила больше прервать его, видимо, опасаясь, что он изменит своё решение. Т’Маар решил начать свою историю с вопроса.       - Что ты знаешь о Ромулусе?       Вопрос застал Ухуру врасплох, в этом не было никаких сомнений.       - Ну… Я… Если честно, то немного. Мне известно, что отношения с Вулканом были разорваны несколько столетий назад, хотя причины я не знаю.       - Причина в разнице идеологий, — объяснил Т’Маар. — Мы выбрали путь логики, в то время как они изначально порицали идею отказа от эмоций. Впрочем, твоих знаний по этому вопросу более чем достаточно. У нас действительно нет официальной дипмиссии на Ромулусе. Ромуланцы — закрытая раса. Они редко с кем идут на контакт и уж тем более реже создают разного рода… союзы.       Ухура, чьё лицо до этого носило самое серьёзное выражение, внезапно расцвело от непонятной смеси удивления и неуверенности.       - Подожди-ка… Не хочешь ли ты сказать, что…       - Я не совсем вулканец, — кивнул Т’Маар. — Вернее, я считаю себя вулканцем, потому что я вулканец по рождению и воспитанию, хотя и не по крови. Мать моей матери с Ромулуса. Она до сих пор жива, и именно она сыграла в моей жизни решающую роль.       Ты знаешь, что я родился на Вулкане и воспитывался согласно всем канонам моего народа. Мои родители… Наверное, только теперь я понимаю, почему они следовали такому пути. Как бы они не хотели этого признать, но они боялись, что во мне проявится дурная — невулканская — кровь. Поэтому мне с детства в большей степени, чем остальным, прививали вулканскую дисциплину и обычаи. Выражаясь вашей терминологией, это было самое что ни на есть ортодоксальное воспитание. Как я понимаю теперь, моя бабка пыталась, конечно, вмешаться в это, но её старались подпускать ко мне как можно меньше, раз за разом выдумывая причины, почему нам с ней лучше не видеться. Именно она помогла мне спастись, когда мои родители по сути расписались в своей беспомощности.       Ухура сдвинула брови и пробормотала:       - Но я не понимаю…       Т’Маар кивнул, пояснив:       - Я как раз подвожу тебя к этому. То были дела прошлых дней, и они уже не так свежи в моей памяти. Да я и не в обиде на родителей из-за их методов. Больше из-за мотивов. Я думаю, что мои родители в определённой степени гордились бы мной, имей они способность выражать эмоции. Как правило, вулканские дети очень агрессивны и плохо управляемы. Они крайне вспыльчивы и совершенно не умеют контролировать себя. Я же рос абсолютно спокойным и, можно даже сказать, неэмоциональным, что мои родители приписывали своим чудодейственным методикам воспитания.       Т’Маар позволил себе внутреннюю усмешку, которую Нийота, разумеется, не могла не заметить.       - Как я понимаю, дело было отнюдь не в чудодейственных методиках?       - Разумеется, нет. Всё усугубляло то, что меня всё время ставили в пример всем остальным детям, что сделало меня изгоем в школе на весь период обучения. У меня не было друзей, хотя я не могу сказать, что переживал об этом. Мне находили достаточно занятий дома.       Он чувствовал горечь и сожаление со стороны Ухуры, которые та не решалась обратить в слова. Т’Маар продолжил.       - Как ты можешь догадаться, со временем всё изменилось. Агрессивные подростки, коими были мои одноклассники, взрослели и менялись. Они успокаивались, в то время как я… Со мной произошло всё ровно наоборот.       - Надо полагать, что в определённый момент ты слетел с катушек и задал жару своей ортодоксальной семейке? — иронично спросила Нийота.       Вулканец в непонимании склонил голову.       - Я не совсем понимаю, что значит «слететь с катушек», потому что у меня их, кажется, нет…       Ухура рассмеялась, пихнув его локтем.       - Я всегда это подозревала. Впрочем, ты ведь понял мой вопрос.       - Наверное, да, — задумчиво ответил Т’Маар. — Видимо, дети с примесью ромуланской крови взрослеют как-то иначе, чем вулканцы, по-другому я не могу объяснить то, что произошло тогда со мной. Это сложно описать словами. Некоторые моменты вообще остались лишь смутными воспоминаниями далёкого прошлого, всё же, несколько десятков лет прошло с тех пор.       - Тогда покажи мне, — попросила Нийота, снова беря его ладони в свои, но вулканец тут же покачал головой.       - Я бы не рекомендовал использовать сейчас слияние разумов. Только не в данной ситуации. Тебе уже довелось испытать эмоциональный перенос вследствие…       - Покажи, — заупрямилась Ухура. — Раз уж ты так хочешь поделиться тем, что тебя гнетёт, я должна понять, что ты чувствуешь, иначе я не смогу определить, из-за чего ты так убиваешься.       - Вулканцы не…       - …не убиваются, знаю, — закончила его мысль Нийота. — Покажи.       - Хорошо. Ты увидишь кое-что из того, что я помню. Какие-то вещи покажутся тебе яркими и отчётливыми, будто они были вчера, какие-то будут больше похоже на старые земные фотографии. Скорее всего, ты пожалеешь о том, что попросила, но это был твой сознательный выбор. Я хочу, чтобы ты помнила об этом после.       Ухура хотела было заупрямиться, но Т’Маар не дал ей озвучить протест. Расположив пальцы на её лице в особом порядке, вулканец вошёл в её разум.       Образы слишком смутные, чтобы разглядеть их. Слишком… неустойчивые. Чувствуется абсолютное спокойствие, безмятежность, даже в некотором смысле благость. Ощущения времени нет, но присутствует странная мысль о том, что это было когда-то очень-очень давно, и сознание едва цепляется за эти воспоминания.       Большая комната залита оранжевым светом заходящего солнца. Слабый ветер пустыни, проникающий в открытые окна, шевелит занавески из оранжево-голубого материала, настолько тонкого, что органза кажется в сравнении с ним грубым хлопком. В нишах расставлены небольшие статуи, каменные стены украшены предметами ручной работы. За низким столом в центре комнаты в позе лотоса сидит маленький вулканец, погружённый в некую головоломку, напоминающую многомерный паззл. Высокая пожилая женщина, облачённая в традиционную вулканскую робу, о чём-то говорит с ребёнком.       Солнце. Тепло. Безмолвие.       Волосы женщины убраны в той же манере, что и у всех вулканцев. Абсолютно всё в ней говорит о том, что это вулканка, кроме её… лба. Он совершенно странной формы. Между бровей залёг странный изгиб в форме буквы V. Диалог женщины и ребёнка прерван другой вулканкой, гораздо моложе неё. Мать Т’Маара, которая в чём-то упрекает её. Словесная перепалка длится несколько минут, говорится что-то о Ромулусе и возможности поехать туда, до того, как границы окончательно закроют. Что-то о неправильном подходе и воспитании, а также о вмешательстве в дела семьи. Спокойствие сменяется гневом, после которого всё меркнет. Пожилая женщина исчезает.       Огромная зала полностью заполнена. Преподаватели, студенты и их родители уже начинают расходиться, обсуждая результаты собрания. Только что закончилась очередная ступень обучения, после которой всегда следует награждение самых примерных учеников.       Смятение. Тревога.       Т’Маар опирается на крайнюю колонну слева. Он держит свиток, разглядывая драпировку на гобелене и не обращая внимание на проходящих. Неужели это паническая атака? Он не знал, что такое может случиться с вулканцем. Но… почему?       Родители подходят к нему и что-то говорят, но он не слышит их. Он слышит лишь голоса в своей голове, которых так много, что его разум вот-вот взорвётся.       Больно.       Мать тянет его за локоть, и Т’Маар делает над собой усилие, вновь открывая глаза и оглядываясь. Оказывается, вокруг собралась приличная аудитория! Он обводит взглядом каждого из присутствующих, кому стало любопытно посмотреть, что же такое происходит с их нелюбимым одноклассником, и вдруг с удивлением обнаруживает, что видит эмоции каждого из них. Невероятно. Картины начинают сменять друг друга всё быстрее, но взгляд на происходящее уже совсем другой. Каждая личность рядом ощущается более остро, более глубоко, а главное — более громко. Разумы вокруг постоянно говорят, и это сводит с ума. Шум чужих эмоций.       Т’Маар прижимает ладони к ушам, пытаясь заглушить какофонию в своей голове, но как ни старается, у него не получается сделать это. В какой-то момент она становится настолько невыносимой, что он теряет сознание.       Середина весны. Неумолимая жара, кажется, нагревает даже гигантские каменные глыбы, из которых сложено центральное здание Вулканской Академии Наук. Сухой ветер проникает в высокие узкие окна, гуляя по залу высшей школы. Т’Маар оглядывается и едва слышно вздыхает. Если ад, описанный в земных книгах, существует, то он находится здесь.       С того времени, когда он приучил себя держать в узде свои эмоции, прошло три года. Постепенно Т’Маар научился выделять из этой какофонии и конкретные звуки, составляющие практически музыкальную палитру: одни низкие, почти утробные — так ощущаются удовлетворение, ненависть, презрение, сексуальное желание. Другие — среднего регистра: тоска, гордость, и, как ни странно, любовь. Высокие: жалость, обида. И, наконец, сверхвысокие: зависть и страх. То, что в основном чувствуют, когда вынуждены зачем-то обратиться к нему.       Он по-прежнему не общается почти ни с кем из сверстников, несмотря на то, что ему, кажется, удалось научиться контролировать своё настроение в обществе, «выключая» эмоции окружающих, когда ему это удобно. Т’Маар даже смог продолжить учёбу вместе со всеми — больше назло родителям, чем из-за искреннего желания находиться в обществе других вулканцев.       Теперь все знают, что он не такой, как они. Все знают, что он… не в себе. Они исключили его из своего общества сразу же после этого открытия. Какая ирония! Пять-десять лет назад они сами едва были в состоянии контролировать себя: свои приступы гнева и зависти его успехам в науках, сейчас же они превратились в образцовых членов вулканского общества, научились контролировать лицевые мышцы и модуляции голоса с компьютеризированной точностью — всё то, чем Т’Маар перестал обладать в тот самый момент, когда понял природу своих способностей.       Молодой вулканец улыбается в едва заметном презрении. Никто вокруг не обращает на это внимание, не отвлекается, старательно фиксируя слова лектора в своих персональных компьютерах. Ни единой эмоции, лишь сосредоточенность и отрешённая преданность делу. Их эмоции спят глубоко внутри, и вероятность того, что кто-либо покажет хотя бы десятую их часть, стремится к нулю. Однако Т’Маар может почувствовать всё это. Услышать то, что в глубине души волнует каждого присутствующего в этом зале. Разумеется, вулканцы скрывают свои эмоции. Вернее, скрывают их внешние проявления. Но Т’Маара не обмануть: он видит их все так, как видна серебряная монетка на дне кристально-чистого озера в яркий солнечный день. Одновременно и близко, и далеко, но в то же время отчётливо и ясно. Т’Маар видит истинное отношение этих людей к себе и презирает их. В ответ на презрение и стыд, за нежелание помочь, скрывающееся за попытками «вылечить» его, за ригидность мышления и ксенофобию. За лицемерие. Потому что таково истинное лицо вулканского общества.       В тот момент, когда он осознал это, понял истинную природу своих способностей и природу общества, в котором он находится, он понял также и то, что назад дороги нет. Т’Маар начал с упоением использовать свои новые способности. Это оказалось отнюдь не так отвратительно, как ему показалось в самом начале, а очень даже интересно — слушать эмоции людей вокруг. Каждый из них любит напомнить ему при случае о важности самоконтроля, о том, как они блестяще расправляются с остатками своих чувств, но Т’Маар знает… Он знает, что и в какой степени волнует каждого из них. И поэтому он с такой лёгкостью может отличить полуправду и недосказанность, столь любимые вулканцами, от абсолютной правды. Ему не нужно после этого самоутверждаться перед этими людьми: он и так знает о них всё. Поэтому поддерживает с ними исключительно поверхностные контакты.       Вулканец находит взглядом темноволосую девушку с кожей золотисто-бронзового оттенка и сидящую чуть впереди него. Т’Ши. С ней его обручили родители, когда он был ещё в колыбели, и к ней всегда возвращаются его мысли. Подсознание говорит ему, что она самое прекрасное существо в этом зале, и хотя он пытается сопротивляться своим инстинктам, говоря себе, что они искусственного происхождения, он всё равно каждый раз не может оторвать от неё взгляда. Они никогда не общаются вне занятий: Т’Маар чувствует её очевидную неприязнь к нему в связи с его эмоциональной нестабильностью, поэтому он не решается упорствовать и требовать к себе внимания. Когда их время придёт, Т’Ши вынуждена будет принять его. Так было и так будет на Вулкане всегда.       Стоит ночь, однако это можно понять, и не открывая глаз. Слишком холодно. Или это с ним что-то не так? Т’Маар садится на кровати и тут же прижимает ладони к вискам. Приступ тошноты тут же даёт о себе знать. Что может быть не так? Инфекционные заболевания — большая редкость в этом регионе, и его меню включает в себя лишь традиционные вулканские продукты, так что отравление тоже исключается. Тогда что же это? Неужели с ним снова происходит что-то, как тогда? ..       Кое-как добравшись до окна, он закрывает его и ложится обратно на постель, натягивая одеяло до подбородка. Т’Маар пытается применить особую дыхательную технику, которой его научила когда-то его бабка — это было настолько давно, что теперь призрак этой женщины едва присутствовал в его сознании. Пытаясь отвлечься от боли во всём теле, он старательно вспоминает черты её лица, но терпит неудачу. Каждый раз, когда он пытается это сделать, ему вспоминается лишь её странный V-образный лоб. Всё, что сохранилось в его памяти об этой чудной женщине, которую он не видел уже много лет.       Однако даже дыхательная техника не имеет никакого эффекта. Живот скручивает от спазмов, и вулканец сворачивается в позе эмбриона на своей кровати, ощупывая себя пальцами, будто пытаясь найти самую больную точку на своём теле, которое и так, кажется, полностью пылает, точно раскалённый стержень. Его рука опускается ниже, и только тут он осознаёт, что-то, что происходит с ним — не болезнь. Пон Фарр. Как не вовремя.       В мыслях тут же всплывает лицо Т’Ши — прекрасной недоступной Т’Ши, с которой за все эти годы он не смог перемолвиться больше, чем несколькими словами, однако одна лишь мысль о ней потрясает всё его существо. Желание, дремавшее где-то глубоко всё это время, становится практически невыносимым. Оно пожирает изнутри, заставляет корчиться и стонать от боли. И оно не остановится, пока Т’Маар не окажется соединённым со своей половиной духовно и физически.       Он должен оповестить об этом их родителей. Они помогут организовать церемонию как можно скорее.       Песок вдали практически сливается с небом так, что горизонта почти не видно. Полдень ещё не наступил, но песчаная арена впереди уже раскалена добела. Марево размывает очертания каменных глыб, линии горизонта — всего, что находится вокруг. Осталось совсем немного, и Т’Маар скоро освободится от своего гнёта.       Он едва в состоянии стоять на ногах: сжимая зубы из последних сил, он думает лишь о том, как бы не упасть. Скорее бы всё это закончилось…       Его родители тоже пришли сюда: почти вся семья впервые за несколько лет, наконец, собралась. Удивительно, но бабка Т’Маара смогла как-то пробраться на Вулкан — несмотря на существующие запреты на контакты с Ромулусом. А всё для того, чтобы увидеть самое важное в жизни каждого вулканца действо — свадьбу. Т’Маару любопытно расспросить свою старшую родственницу о многих вещах: у него миллион вопросов к ней, но сейчас нужно как можно скорее решить его проблему. Пон Фарр не ждёт.       Кровавая пелена застилает его взгляд, и Т’Маар щурится, пытаясь разглядеть Т’Ши за процессией из вулканцев, несущих носилки, на которых восседает старейшина их клана — Т’Пау. Сейчас она произнесёт все необходимые слова, и ритуальная часть будет завершена.       Т’Ши — вот она! Всё время такая далёкая, такая недоступная, она скоро станет его. Она не смотрит в его сторону, хотя она должна чувствовать его по их ментальной связи… Назойливый звук колокольчиков прерывает его мысли, как только Т’Пау сходит с носилок и усаживается в тени на отведённом для неё месте. Т’Маар щурится, молясь про себя, чтобы всё скорее закончилось. Колокольчики на какое-то время стихают.       Старейшина изрекает традиционные фразы, но Т’Маар уже едва стоит на ногах. Он чувствует, что с ним рядом находится кто-то, кто поддерживает его. Вулканец поднимает взгляд и пытается сфокусироваться на полузнакомом лице, черты которого он так и не может запомнить, потому что взгляд притягивает только странной формы лоб, который едва заметен в тени капюшона.       - Стойте, — внезапно изрекает до этого молчавшая Т’Ши. — Я не согласна. Я не хочу … этого.       Т’Маар тут же чувствует в себе прилив энергии, которая позволяет ему сосредоточиться. Возмущение и обиду от слов Т’Ши нет сил скрыть — все они уходят на то, чтобы позволить ему хотя бы не упасть.       - Ты не посмеешь просто так отказаться от меня. Ты не можешь, — произносит Т’Маар, даже не пытаясь скрыть эмоций, но его невеста тут же возражает ему, не меняясь в лице:       - По закону — могу. Я требую поединка.       - Но его не проводили уже сотни лет!       - Законы не были изменены, так что я имею на это полное право.       - Т’Ши, — вступается старейшина, — ты осознаёшь, что в этом случае ты достанешься победителю?       - Да.       - Тогда пусть вынесут лирпы. Кто будет за тебя биться?       Вперёд выходит высокий вулканец. Он с вызовом смотрит на Т’Маара, оценивая его ничего не выражающим взглядом, то Т’Маар буквально кожей чувствует его презрение к себе. Битва насмерть? Что ж… Это будет справедливо.       - То, чему вы станете свидетелями, со времён создания остаётся неизменным. Сейчас начнётся схватка за обладание женщиной. Как это было на заре наших дней, как есть сейчас и как будет всегда.       Теперь звуки колокольчиков не стихают. Они едва слышимым шумом постоянно присутствуют; кажется, их вибрации можно ощутить даже кожей.       Т’Маар будет биться за свои права до последнего. Эта мысль придаёт неожиданные силы: ведь он борется за то, что по праву его, и не уступит противнику ни на йоту.       Вы сами выбрали поединок насмерть. Я тоже не сдамся так просто.       И ты тоже. Ты, да: ты получишь сполна — за то, что позарился на чужое, — прокручивает Т’Маар в своей голове словно мантру с каждым разом, когда его лирпа сталкивается с лирпой противника, с каждым ударом, который удаётся нанести по мягкой плоти, с каждым разом, когда острое лезвие режет гладкую кожу, и кровь выплёскивается на раскалённый песок…       Кто-то взывает к нему, кричит, умоляет остановиться, но Т’Маар не успокоится, пока не выбьет последнюю каплю жизни из соперника, последнее дыхание, последнюю молекулу кислорода из его разорванных лёгких.       Вулканец перестаёт хрипеть и дёргаться в конвульсиях. Его тело замирает, но Т’Маару не удаётся насладиться победой, забрать себе последние силы умирающего соперника, так как в следующий момент Т’Ши отталкивает его в сторону и склоняется над его поверженным врагом. Очевидно, он представлял для неё определённую ценность. Очень жаль, но теперь ей придётся смириться с новым положением вещей.       - Ты пойдёшь со мной, — объявляет ей Т’Маар, беря её за локоть и поднимая с колен. Вулканка смотрит на него — сквозь него — потерянным взглядом, но Т’Маара не обмануть. Он чувствует её эмоции, каждый её оттенок: ненависть, горе, боль — столько боли…       Жар Пон Фарра на время отступает: кровь, пролитая в битве, помогла отчасти успокоить бушующее пламя, так что теперь у Т’Маара есть возможность обдумать всё, что только что произошло. Раскаяние о том, что он только что отнял жизнь у разумного существа, заглушает голос логики, который утверждает — требует принять – то, что Т’Маар всего лишь последовал давней вулканской традиции, так что винить себя нет никакого смысла.       Он смотрит на свою жену. Всю дорогу до дома та не произносит ни слова, глядя в окно. Ей просто нужно время, чтобы успокоиться. Т’Маар будет терпелив с ней — теперь, когда он имеет полное право привести её в свой дом.       В тот вечер она едва отвечает на вопросы Т’Маара, стараясь как можно меньше контактировать с ним. Т’Ши уходит в медитацию, длящуюся не минуты — часы — в тщетной попытке избавиться от ненависти и отчаяния, которые съедают её.       На эти мучения тяжело смотреть, и Т’Маар предлагает ей слияние разумов, которое должно облегчить боль, разделить её между ними напополам. Спустя некоторое время Т’Ши соглашается, но за её словами слышен молчаливый страх и нежелание делить свои переживания с кем бы то ни было, тем более с таким, как он. Что, если её чистый разум будет осквернён, и его безумие передастся ей?       Нет. Такую жертву Т’Маар не примет. Она ненавидит его? Ненавидит за то, какой он, ненавидит за то, что он добился её в честном бою? .. Разочарование от подобного открытия трудно подавить.       Проходит два дня с момента их свадьбы, и огонь Пон Фарра разгорается с новой силой. Логика, до этого подсказывающая Т’Маару, что терпеливое ожидание и попытка угадать все желания своей жены — самая разумная тактика, отходит на второй план, уступая место инстинкту. Вулканцу обязательно необходима помощь Т’Ши в разрешении его неприятной проблемы. Наверное, нужно проявить большую настойчивость.       В тот вечер он долго ждёт её возвращения из сада, где его молодая супруга полюбила бывать в одиночестве, медитируя. Она возвращается далеко за полночь, когда темнота уже поглотила всё видимое пространство. Слабый ветер проникает сквозь открытые окна, прикасаясь к свиткам на столе, нарушая абсолютную тишину пустыни. Т’Маар прислушивается, ожидая появления супруги с минуты на минуту. Когда он слышит лёгкое прикосновение её босых ступней к каменному полу, то вздрагивает от новой волны желания, накатывающей на него с новой силой. Т’Ши тихо укладывается на своей стороне кровати, по своему обыкновению стараясь избежать возможного прикосновения и лечь как можно дальше от него, но Т’Маар не даёт ей этого сделать. Впервые за всё время он прикасается к ней, не спрашивая разрешения, и это вызывает самые смешанные чувства: удовольствие от того, что они наконец вместе, и боль, которую может испытать только тот, кого раз за разом продолжают отвергать.       Т’Ши молча терпит его ласки, вероятно, уговаривая себя, что желания мужа нельзя назвать нелогичными. Т’Маар постоянно говорит себе, что спешка может только всё испортить, что нужно дать Т’Ши время привыкнуть. Он делает ей массаж, пробуя применить разные прикосновения, пытаясь понять, что ей нравится, на что она реагирует острее всего. Её тело покрывается гусиной кожей, и Т’Маар принимает это как сигнал к продолжению. Наконец он добился ответа на свои старания, своё терпение, хоть какого-то положительного эффекта. Он перестаёт сдерживаться, думая, что его наконец-то приняли, и ныряет в омут физических ощущений с головой.       Пассивность супруги не беспокоит его: если бы что-то было не так, она бы давно уже сказала, и он — разумеется — не стал бы упорствовать в преследовании своих целей. Но через пару минут он и сам бы уже не мог остановиться: если огонь Пон Фарра не погасить, то он пожрёт Т’Маара и всё его существо.       Все связные мысли покидают его разум в момент, когда наступает наивысшая точка его наслаждения, и всё, о чём может думать в этот момент вулканец, — это желание слиться со своей супругой ещё и ментально, поэтому он прикасается к её лицу кончиками пальцев, желая показать ей, как хорошо им может быть вместе, как сильно он желает её и сколько всего они могут дать друг другу…       Очевидно, что это было ошибкой с самого начала. То разочарование, которое он испытывает в ту же секунду, словно лирпа, бьёт его по груди, гася вспышку оргазма жижей отвращения.       Разочарование… Он так долго ждал, что наконец-то у него будет кто-то, кто будет любить его без каких-либо условий, не за что-то и не вопреки чему-то, а просто так. Как жаль, что этому не суждено сбыться.       В разуме Т’Ши нет ни единого тёплого чувства к нему, ни намёка на стремление понять, на уважение, — лишь бездна страха и отвращения. Она терпела его всё это время, представляя себе на его месте другого — того, кого он оставил бездыханным на поле сражения.       Т’Маар в отчаянии сжимает девушку в своих объятиях, закрывая глаза и борясь с непрошенными слезами, подступающими к горлу. Как бы он ни старался, он никогда не сможет стать для неё тем, кого она хочет видеть рядом с собой. В лучшем случае она будет терпеть его вот так, раз в семь лет, думая о почившем возлюбленном. Он прижимает её к себе всё сильней в нелогичном стремлении сократить бездну между ними хотя бы в физическом смысле. Что я сделал не так, кричит его разум, не ведая того, что творит тело.       Вулканец отпускает её только тогда, когда понимает, что Т’Ши уже давно не сопротивляется и в какой-то момент даже будто бы стала холоднее и жёстче. Разжав объятия, он только сейчас начинает осознавать, что всё это время его пальцы сжимали её горло.       Т’Маар тихо зовёт её по имени, гладя по щеке. В темноте сложно понять, видит она его или нет. Почему же она не шевелится? Не отвечает на его зов?       - Вернись ко мне, — шепчет он уже вслух, понимая, что только что натворил. — Вернись…       Синие огни пролетающих над пустыней шаттлов заглядывают в открытое окно, освещая стеклянные глаза лежащей на смятых простынях девушки и её застывшее от ужаса лицо.