Противостояние

      Джиму снилось, что снова был в Айове, дома, в своей постели. Казалось, он должен был уже давно забыть это ощущение, которое смутно теплилось на краю его сознания. Ощущение из его детства, когда не было никакой ответственности, он никому ничего не был должен и мог сколько угодно валяться в кровати, пока солнечные лучи не начинали настойчиво пробиваться сквозь сомкнутые веки.       Джеймс нежился в таком нестерпимом тепле и уюте, каких он, за всей своей призмой тревог и забот, не ощущал уже много лет.       Он перевернулся на живот и втянул носом миндальный запах постельного белья, всё ещё не открывая глаз. Джим совершенно не думал о том, почему он лежит в одежде и почему его окружают незнакомые запахи и текстуры. Наверное, раз он был здесь, то это было его место, оно принадлежало ему.       Сколько ещё времени прошло в сладкой дремоте, оставалось неизвестным. Однако сознание начало возвращаться к нему, и капитан, не открывая глаз, потянулся к часам на тумбочке рядом с кроватью. Видимо, сон всё ещё имел над ним слишком сильную власть, потому что, сколько ни шаря вокруг, Джеймс никак не мог нащупать, куда же запропастилась эта самая тумбочка, которая всегда здесь стояла. Это маленькое несоответствие его ожиданиям и заставило Кирка открыть глаза.       Стояла глубокая ночь. Было по-прежнему темно, и лишь звёзды в иллюминаторе проплывали мимо, едва заглядывая в маленькую комнату, чтобы метнуть в неё несколько безжизненных и холодных лучей. Впрочем, даже скудных отблесков этих маячков хватило, чтобы Джеймс понял: это была не его каюта, не его кровать и не его одеяло. Потому что его постельное бельё не пахло тёплым миндалём, а его одеяло не было таким мягким, и рядом с его кроватью стояла дурацкая, совершенно неудобная тумбочка, которой здесь не было и в помине.       Первой мыслью Кирка было вскочить и немедленно удрать отсюда, когда он, наконец, понял, почему и где он находится. Однако это скорее всего разбудило бы человека, лежавшего, зарывшись в подушки, всего в паре футов от него.       Джим потёр глаза. Осторожно, так, чтобы не издать ни единого звука, он приподнялся на локте и вытянул шею, пытаясь определить, спал ли хозяин комнаты.       Лёжа на паре сложенных одеял, аугмент растянулся на животе, обеими руками обнимая подушку и зарывшись в неё лицом. Футболки на нём не было, и тонкий плед едва доходил до поясницы, открывая взору обнажённую спину.       Джеймс застыл, глядя на плавный прогиб позвоночника и изящные линии мышц рук. То, как по-собственнически Хан неосознанно сжимал в своих объятиях подушку, увело мысли Кирка туда, куда им, наверное, не следовало идти.       Аспидно-чёрные локоны аугмента разметались во все стороны и в свете мелькающих мимо звёзд отливали синевой. Его бледная кожа казалась почти прозрачной. Разве могло какое-то человеческое существо быть настолько прекрасным, настолько… совершенным?       Джим помотал головой, пытаясь стряхнуть с себя остатки сна. Сколько он мог вчера выпить, что наглухо вырубился и даже не помнил, как он оказался в этой кровати? Он не мог сам сюда лечь. Капитан как всегда не рассчитал правильное количество алкоголя и выпил больше положенного.       Стоп. О нет. Нет-нет, только не это. Видимо, он отключился прямо за ужином, когда они обсуждали… Чёрт.       Нет, всё это зашло слишком далеко. Теперь стало ясно, что Хан не стал будить его или пытаться перенести в его собственную каюту. Проще было оставить Джеймса здесь, иначе кто-нибудь мог бы заметить, как аугмент нёс бесчувственное тело капитана по коридору. Люди могли начать задавать вопросы.       Хан положил его в свою собственную постель.       Джим покраснел, когда представил, как брюнет взял его на руки и аккуратно опустил на свою постель, как стянул с него ботинки и укрыл одеялом… И всё это время капитан был в полной отключке. Джеймс мог спать очень крепко. С ним можно было сделать всё, что угодно, и он этого даже не почувствовал бы.       А этот так называемый дружеский ужин… У Джима с самого начала было подозрение, что что-то во всём этом было не так. Уже тогда, когда Кирк только переступил порог этой каюты, позволив усадить себя за стол и налить себе вина, он почувствовал, что ловушка, в которую он попал, захлопнулась, а он всё равно не попытался сделать ничего для собственного спасения.       Кирк ненавидел себя, потому что с упоением потакал собственным желаниям. Всегда. Ну почему, почему он никогда не мог вовремя остановиться? Почему не мог отказаться от этого чёртова ужина? Почему вообще начал вести эти разговоры, подыгрывая Хану? Неужели нельзя было контролировать свой поганый язык, вести себя более сдержанно?!       Теперь ему было совершенно ясно, что аугмент имел на него виды. И это ещё мягко говоря. Ведь то, что они обсуждали – свободу мысли и восприятия, сознательный выбор, сексуальность – всё это было неслучайно. Джим был практически уверен, что и ужин был предназначен исключительно для них двоих, и никого здесь больше не предусматривалось. Не говоря уже про все эти жесты и как бы случайные прикосновения…       Вопрос был только в том, зачем Хану было всё это нужно. К чему маскарад с ужином при свечах, коллекционным вином и собственноручно приготовленной домашней едой? А эти рассказы про Старый Китай и прочие ностальгические воспоминания о Земле, жесты и интонации, полутона взглядов и полунамёки слов, которые капитан прочувствовал ещё несколько дней назад… Отчего-то Кирк сильно сомневался, что аугмент вёл себя так чисто из-за каких-то альтруистических побуждений, потому что хотел сделать приятное капитану или действительно установить с ним дружеские отношения. Потому что дружбой здесь ну никак не пахло.       А ещё Хан никогда и ничего не делал просто так. И нужно было выяснить, что же он задумал на этот раз. Какой смысл был в том, чтобы затащить его, Кирка, в постель? Пока что Джеймс не мог этого понять; впрочем, он допускал, что многое из того, о чём думал аугмент, было недоступно пониманию обычного человека, каковым себя считал капитан. За всем наверняка крылась не одна причина, и у каждого действия было как минимум двойное дно.       Впрочем, Кирк отчего-то чувствовал, что поступки аугмента не были настолько искусственными и надуманными, как могло показаться вначале. За флиртом крылось что-то ещё. Возможно ли было, что капитан действительно нравился Хану? Или это было до невообразимого просто?       Здравая часть рассудка, которую Кирк был иногда в состоянии задействовать, говорила, нет, кричала ему, что это было нечто из разряда фантастики. Невообразимо, нереально, немыслимо. Полностью исключено. Это же Хан! Он не будет сомневаться и секунды, сломать тебе шею или нет, если ему окажется это выгодно.       Однако другая часть Джеймса, крошечная и слабая, гораздо менее рациональная, но тоже имеющая вес в решающий момент, прошептала: а что, если это правда? Что, если Джим действительно каким-то образом сумел увлечь спесивого упрямца?       Невозможное случается в этом мире, - в этом Кирк был убеждён, как никто другой. А у вселенной своеобразное чувство юмора, так почему бы ей и в этот раз взять и не подшутить над ними обоими?       Но если это всё же окажется правдой… Тогда лучше бежать отсюда. Бежать, как можно скорее.       Джеймс тихонько откинул одеяло и сел на низкой кровати. Он должен был исчезнуть. Ускользнуть, пока Хан спит. Уйти незамеченным. А когда наутро тот спросит его, что же было не так, он просто сделает вид, что ничего не произошло.       Капитан осторожно спустил ноги на пол. Ступни прикоснулись к мягкому ковру. Кирк огляделся в поисках ботинок и, увидев их, медленно встал с кровати. Однако, как только он это сделал, где-то рядом с ним послышалось жалобное урчание. Проклятый триббл, с досадой подумал Джеймс.       Однако дальше Кирка уже было не остановить. Капитан бесшумно надел ботинки и сделал шаг в сторону двери. Впрочем, ему тут же пришлось замереть и насторожиться, потому что Хан неожиданно заворочался и перевернулся на спину, тяжело вздохнув. Его глаза были по-прежнему закрыты, а лицо казалось каким-то грустным. Видимо, аугменту снилось что-то не очень приятное, подумал про себя Джеймс. Он всё никак не мог оторвать взгляда от этого необычного лица с острыми чертами, от иссиня-чёрных волос, падающих на бледный лоб, от высоких угловатых скул. Лицо, на которое можно было смотреть часами, восхищаясь одновременно и его правильностью, и асимметричностью. Хотя бы сейчас, когда Хан спит.       Остановись, одёрнул себя Кирк. Это убийца и террорист, не собирающийся раскаяться ни в одном из своих деяний. Неужели ты забыл всё, что он натворил? Ты много раз потакал своим страстям, Джеймс. Сейчас наступил как раз тот случай, когда нужно остановиться. Нельзя выпустить наружу эти чувства. Нельзя дать им ход. Иначе их будет не остановить.       Кирк пробрался к выходу из комнаты, нажал на кнопку на приборной панели и покинул каюту Хана. Капитан силился убедить себя в том, что выбросит из головы все мысли и о чувственных пальцах, и об этих тёмных волосах, которые на ощупь наверняка были мягче шёлка, и о проклятых асимметричных губах, которые каждый раз вставали у него перед глазами, когда он вспоминал аугмента.       Кирк не знал, что когда он вышел из комнаты, эти губы едва заметно растянулись в улыбке.