Черные ходят и выигрывают

Гравий хрустнул последний раз под колёсами, и машина остановилась. Эмма отметила, что Регина остановилась сразу за ней, но выходить почему-то не торопилась. Обойдя «Жука», девушка приблизилась с водительской стороны к Мерседесу, и от неё не скрылось, как напряжённо пальцы мэра сжимали руль, что даже костяшки побелели. – Регина? – она аккуратно коснулась плеча безучастно уставившейся вдаль брюнетки. – Регина, мне позвать Генри? Вздрогнувшей от неожиданности бывшей стальной леди понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что имела в виду Свон и что, собственно, та делала в такой непосредственной близости. – А? Я… Я не думаю, что готова появиться там. Я подожду здесь. – Эй, ты снова? Хватит себя угнетать, не смей замыкаться! Ну, ты что, серьёзно не можешь абстрагироваться от этой темы? – Если бы я знала как? Я бы это сделала. Чёрт, Свон! Я стараюсь. Раньше у меня и этого не получалось, довольна? – Регина устало потёрла пальцами виски. – Голова просто раскалывается: того и гляди, лопнет. Я устала очень. Приведи, пожалуйста, Генри. И давай уже закончим с этим? Я тебя не убью, уже решили, поэтому тебе ли переживать о том, как я себя чувствую? – О-о-кей, – растянула Эмма, резко разворачиваясь и устремляясь к двери закусочной. – Да, пошла ты, гордая ледышка. Если бы я о себе заботилась, - уже себе под нос пробурчала она напоследок. Практически влетев в зал, Эмма остановилась, как вкопанная. Вместо ожидаемого продолжения праздника она обнаружила опустевшее кафе, и только пять не верящих себе пар глаз, не мигая, уставились на неё. – Эмма! – Снежка сорвалась с места и бросилась на шею дочери. – О, боже, мы так волновались! Мы всё знаем, Крюк рассказал нам. Мы, мы хотели… Генри не пустил нас на ваши поиски, сказал, что ты запретила, что у вас очень важный разговор. Ты в порядке? Где Регина? – затараторила она. Вопрошающий взгляд вошедшей девушки устремился в сторону сына, на что мальчик утвердительно кивнул и пожал плечами, показывая, что сделал всё, что мог, но к эмоциональной стороне вопроса отношения не имеет. Давно возникло ощущение, что подобный обмен знаками был их генетической способностью. Эмма бережно сняла руки матери со своей шеи и, аккуратно отстранив ту, приобняла за плечи. – Генри, мама ждёт тебя в машине. Если хочешь, можешь бежать прямо сейчас, но можешь всё же допить какао, – девушка мельком провела пальцем над своей губой, намекая сыну, что у него остались «усы» от напитка. Парнишка, который уже буквально подлетел с места, на ходу выхватил салфетку из подставки. Уже проносясь мимо, он зацепился рукой за рукав кожаной куртки, театрально, как будто с усилием тормозя себя. – Как она? – Спросишь сам, – жестом, показывая «более или менее», ответила Эмма. – Ей нелегко сейчас, парень. – Когда ты меня заберёшь? Сколько у меня времени? Вопрос резанул, было непривычно слышать это от Генри, как будто он не хотел возвращаться и спрашивал у неё разрешение на свидание с матерью, как у тюремщика. В зале воцарилась тишина, все в недоумённом ожидании переводили взгляды с сына на мать и обратно. Но Эмма всего лишь легко улыбнулась в ответ. – Вот, маленький хам! Всё время мира твоё. Позвонишь, когда надо будет подвезти тебя, – Генри, поднявшись на носочки, чмокнул её в щёку и, подмигнув всем остальным, метнулся в сторону выхода. – Эй, я люблю тебя, – успела вдогонку ему крикнуть Эмма. – Угу, мам, я тоже, – уже, заглушённый колокольчиком, откуда-то из-за двери донёсся ответ. Высвободившись из объятий матери, Спасительница приблизилась к барной стойке. Усталость махом навалилась на плечи, как только девушка приземлилась на табурет. – Я бы сейчас выпила что-нибудь, да покрепче, подруга, – зарывшись рукой в волосы, тихим бесцветным голосом обратилась она к Руби. – Расскажешь, как всё прошло, лапочка? – Крюк и её родители расположились вокруг, взглядами вопрошая кровавые подробности ситуации с Региной. Отчего-то, что она сама связала с напряжённостью последних часов, Эмме стало не по себе от такого фамильярного обращения. – Нечего рассказывать, – буркнула она себе под нос. – Ну, как же?! Отвергнутая королева, там, новые проклятия, адские расправы? – А тебе какое дело, Крюк? Да что ты о ней знаешь? Какое ты право имеешь вообще лезть в эту историю? – хлопнув руками по стойке так, что пролился виски, услужливо поставленный официанткой на подставку, взорвалась Эмма. – Это одинаково тяжело для всех участников, чтобы сидеть тут и после пары стаканчиков горячительного обмусоливать чужие кости. – Да какая муха тебя укусила, лапочка? – начал было пират, но осёкся, рука возлюбленной резко взметнулась к лицу мужчины, и угрожающий указательный палец застыл в паре миллиметров от его носа. – Закрой свой рот, – сквозь зубы процедила Эмма. – Ещё одна «лапочка» и тебе несдобровать. – Эмма, что с тобой? – вмешалась Мэри-Маргарет, пока Дэвид предусмотрительно от греха подальше отвёл капитана в сторону. – Понимаешь, ты сейчас сама не своя. Я тебя не узнаю. Мы беспокоились о тебе, ведь мы все знаем Регину, на что она способна. – Вот! – её дочь наконец оторвала уничтожающий разъярённый взгляд от Крюка и устремила его на мать. – Вот, мама! Оказывается, вот на что она способна?! Не способна, забыв о собственной безопасности, пойти и спасти твоего новорождённого сына и не совсем новорождённую дочь. Или защищать тебя своей грудью от безумного призрака. Просто так, мама, потому что так надо. – Но… – попыталась вставить испуганная женщина. – Нет! Она способна только на то, что все вы тут, оказывается, знаете, – девушка всплеснула руками. – А хочешь знать, что знаю я, что знает, чёрт возьми, она?! Хочешь знать, на что ещё способна Регина? Она, оказывается, та-дам, барабанная дробь, способна, мама, страдать… Страдать от одиночества, страдать по семье, которая её отвергла, страдать от страха, что эта семья не подпустит её к сыну, как асоциальную психопатку. Тебе, лично, это ничего не напоминает? Ты так и не научилась. Ты так и не поняла. Каждый раз, когда её жизнь, казалось, разрушена вдребезги, Регина оставалась одна, один на один со своими демонами, один на один со своей болью. И всё, что у неё оставалось, все, кто её окружал в этот момент, – это кучка лицемерных подонков, которые отщипывали по кусочку её души на свои собственные мелочные, меркантильные нужды… Что ещё можно делать с такой одинокой и беззащитной доверчивой душой, пока от неё ничего не останется, ни кусочка? И, вот тогда, на такой плодородной почве, и взрастала тьма. Каждый раз, когда от Регины не оставалось уже ничего, мама, рождалась она, Королева. Слёзы застилали глаза девушки, но отказывались излиться, отчего грудь разрывала обжигающая боль. Она стояла посреди зала, а на неё были устремлены все взгляды в комнате. Звуки исчезли, было слышно только шумное дыхание говорящей. – Что со мной, мама? Крюк? Папа? Мне хреново. Мне так хреново, что хочется выть. Но не из-за Регины даже. Из-за себя. Из-за того, что я такой же чёртов подонок, как и все остальные. Добро, говоришь?! Да какое, к чёрту, добро?! Благими намерениями вымощена дорожка в ад, мама. Кто-нибудь из вас оглянулся посмотреть на черепки, оставленные на вашей дороге к счастливому счастью, или как там вы его называете? Зачем? Мы повесили ярлычки: этот – добрый, этот – злой. Всё оправдано. Все счастливы. Занавес. Я ненавижу эти ваши чёртовы сказки, где есть только чёрное и белое! Одним глотком осушив свой бокал, девушка направилась к выходу, её трясло, голова кружилась, и единственное, чего хотелось сейчас, – это глоток свежего воздуха, чтобы унять рвущийся наружу крик. – Ведь, знаешь, – заговорила она вдруг так тихо, как будто боялась, что её кто-то услышит. – Я сегодня это увидела там, в её глазах. И поняла: всё, что сделала Королева, всё, за что сейчас приходится расплачиваться Регине, всё это не только её вина… Я не говорю сейчас про её мать или Румпельштильцхена… Это также и моя, твоя, всех нас. Мы её бросили, каждый в своё время, одну на растерзание. Как же так, мама? Несколько мгновений они стояли, глядя друг на друга, ни один из присутствующих уже не решился произнести даже слово. Чувствовалось, что слова молодой женщины задели каждого из присутствующих, задели какие-то только им ведомые струнки в душе. – Мне нужно побыть одной. Я очень, очень устала, – и уже на выходе Эмма остановилась, и напоследок, перед тем, как закрыть за собой дверь, не оборачиваясь, не обращаясь ни к кому, прошептала: – Бойтесь безразличных, ибо именно с их молчаливого согласия свершаются все предательства и убийства мира… «Жук» всем своим нутром ощущал смятение хозяйки. Он чувствовал, что она сейчас в таком состоянии, какого, в принципе, он не знал никогда прежде. Он старался вести себя тихо, не нарушая уединения обычно спокойной и уверенной в себе его владелицы, но в то же время постоянно был начеку, на случай, если понадобится его помощь. Какое-то время спустя, он уловил, что путь выбирает он сам, что им никто не управляет, девушка за рулём просто безучастно повторяла за ним движения. Так они не спеша проехали весь город и уже было собрались на второй круг, как у маленького, но очень смышлёного автомобиля родилась неожиданная идея. «А если предложить той чёрной машине повторить ночную прогулку, вдруг она ещё не спит и не откажется? Ведь, ну, можно было просто поездить так же по городу, каждый в своих мыслях, ни к чему не обязывающая прогулка. Просто разделить ночную дорогу на двоих…» – Что за, мать твою?! – его собственный резкий тормоз оборвал раздумья жёлтого Фольксвагена. Ещё на ходу его «пассажирка» распахнула дверцу и пулей вылетела из машины. Они были возле дома № 108. «Жук» осторожно, словно предчувствуя что-то, глянул в сторону фасада и заметил Мерседес. Таким автомобиль мэра не был никогда. Казалось, он пытался то ли выскочить из себя, то ли силой мысли сдвинуться с места. Его существо металось из стороны в сторону, беспомощно переливаясь фарами, не в силах что-то поделать. Маленькое жёлтое сердце застучало с удвоенной частотой, наполняясь эмоциями когда-то бывшей представительской машины. В то время, как блондинка перепрыгнула через невысокий забор и устремилась к главному входу дома, раздался резкий рассекающий звук, похожий на удар хлыста, который заставил пробежать ледяные мурашки по наполированной горбатой спине «Жука», а фары чёрной иномарки потускнеть и как будто съёжиться.