Черные ходят и выигрывают

Жухлая трава. Вокруг сплошная неживая жёлтая трава. Такую они собирали на поделки в приюте. Она неприятно колет голые ноги, своим холодным прикосновением напоминая лапки насекомых. Но Эмма не обращает на неё внимания, не брезгует и не порывается смахнуть невидимую муху с голени. Её глаза устремлены вдаль, не отрываясь и не моргая. Она видит то, зачем явилась в это мёртвое место. Место, где гибнут мечты. Их трепет ещё можно ощутить на своих ресницах, можно почувствовать, как они стекают по щекам влажными дорожками. Дрожащие в непролитых, застывших на глазах слезах два одиноких камня на краю утёса. Один – белый, словно невинный, другой напротив – багровый, как закат в ноябре. Мрамор и гранит. Неестественное сочетание. Непривычное. Можно было бы выбрать обсидиан, но чёрный был ей к лицу, он её украшал, придавал игры и заставлял лучиться, как ни странно. В чёрном она обычно выигрывала. Красный же… Красный был цвета её боли, её жизни и смерти. Красный был цвета её крови в тот день, когда ее не стало… Их не стало... Багровые реки на белом-белом снегу... Эмма обходит их и теперь стоит между пропастью и эпитафией, что тоже сродни бездонному провалу. Надпись притягивает к себе, предательски дрожа, распрыскивая буквы и стягивая их в одну большую каплю снова и снова.

«Моя жизнь…»

Нет имён, нет лиц, лишь два слова, разделённые на два камня. Лишь одна дата на двоих. Последняя. Колени не выдерживают, они сдаются первыми, подгибаясь под напором беспощадности. Так легче, когда острые камни впиваются до крови, рвут плоть, забирая на себя часть груза. Так легче, когда физическая боль может хоть на йоту ослабить боль в душе. Ладонь накрывает, казалось бы, вечно холодный гранит, но ощущает бархатистость кожи. На миг Эмма отдёргивает руку, испугавшись, но снова возвращает. Теперь она ведёт по мягкой щеке, будоражит свои воспоминания, заставляет их нитями оплетать разум. Она нашла. Нашла, но слишком поздно. – Эй! Кто ты? – окрик, который должен был бы заставить её подпрыгнуть, не возымел должного эффекта: девушка даже не шелохнулась. Со стороны могло показаться, что она в трансе. Возможно, так и было до тех пор, пока сухая старушечья рука не коснулась её плеча. – И что ты здесь делаешь? Пальцы, только что нежно водившие по поверхности камня, словно он мог быть живым, резким движением сомкнулись вокруг запястья старухи, одновременно выворачивая и сбрасывая с плеча. Девушка выпрямилась во весь рост и нависла над исподлобья глядящей на неё той, что потревожила её уединение. – Кто я? Достаточно того, что я знаю, кто ты! Как теперь тебе? Теперь тебе спокойнее, когда их нет? Теперь ты добилась своего, когда они здесь только с тобой? – Да, что ты… Ай! Ты!.. – взвизгнула старуха, когда её руку вывернули сильнее, подчиняя. – Отвечай! Как тебе живётся на её могиле, чёртова убийца? Как тебе живётся, когда они мертвы?! Мертвы, будь ты проклята! – девушка кричала, наступая, подавляя своим напором. Но тут старуха словно выросла вдвое. Она преобразилась в лице: выцветшая радужка вспыхнула огнём, а морщины разгладились. Но лишь на мгновение. Над тленом она не имела власти. Власть она имела только над своим клубящимся внутри комком змей, отравленным осознанием тёмным знанием, уже даже не тёмным, а зеленовато-болотным, протухшим и забродившим в её венах за всё это время. Чужачка одним только своим взглядом заставила память забурлить, поднимая из глубины образы. Это было мощно и давало понять одну важную истину: вот она, та самая проруха, что приходит так неожиданно. Колдовской огонь в глазах сменился неподдельным страхом, она вспоминала, вспоминала то, что так надёжно и методично хоронила каждый божий день под этими камнями… – Этого не может быть, не может, – уже булькая где-то в районе диафрагмы, прокаркал её такой незнакомый сейчас голос. В ответ она услышала лишь грудной смех, отчаянный и безжалостный. – Ты спрашиваешь, кто я? Я тот, кто спросит тебя за них! – кивнула девушка на надгробия, её голос набирал силу. – Я тот, кому ты не сможешь солгать. Я тот, кто знает, как ты их убила! Я тот, кто каждую минуту будет смотреть тебе в лицо, и ты не сможешь забыть, кто ты! – Заткнись! – взвизгнула старуха. – Заткнись, заткнись, заткнись, – и с каждым словом она теряла человеческий облик, походя больше на пойманное в силки отчаянное животное. – Тебя не может здесь быть! Только я могу здесь быть. Это мой мир! Ты, – ей чудом удалось извернуться из цепкого захвата, освобождая руки, но только лишь для того, чтобы, оступившись, поехать вниз по зыбкой насыпи к краю обрыва. Теперь она вцепилась в плечи девушки, вонзая бурые ногти в тонкую кожу, – ты пришла сюда, чтобы вершить суд надо мной? Ты думаешь, что сможешь открыть мне что-то большее, чем знаю я? Ты думаешь, что можешь заставить меня ещё больше сожалеть? Ты не представляешь себе, насколько это уже невозможно! Больше невозможно! Тебе только предстоит всё это пережить, всё то, что пережила уже я. Не мне – тебе! Это тебе просыпаться каждое утро, тебе – вставать и смотреть на себя, тебе – жить с их смертью каждый день. Каждый, слышишь! Ты думаешь, ты спряталась, убежала? Ничего у тебя не выйдет! Всё возвращается! Моё время вышло, но место моё займёшь ты! Она оглянулась за спину, видя бездонный омут, и с безумным воем ещё сильнее потянула их обеих к краю. Эмма пыталась отцепить от себя эти, не смотря на свою дряхлость, сильные пальцы, увенчанные уже окрашенными в её кровь острыми зазубренными когтями, что рвали её плоть, в попытке вытащить принадлежащее им тело. Боли не было, было только острое желание отомстить этой старухе, выместить на ней всё то, что тяжёлым грузом лежало на душе. И пусть пришло странное чувство, что это только какая-то фантазия, но чёрная, неспокойная, тревожная, словно кипящая, вода становилась всё ближе и ближе по мере того, как они вдвоём скатывались по зыбкой насыпи. Она слышала треск рвущейся одежды, а, может, и её собственной плоти. Она уже предполагала, как ледяная вода захватит лёгкие в тиски, а старуха всё вопила: – Теперь ты будешь вымаливать у них прощения! Теперь ты!

*****

– Давай, Морри, макни её разок, пора ей очухиваться. Ворвался в сознание режущий слух ломающийся фальцет, и в ту же секунду на неё обрушился холодный водопад. Эмма попыталась вдохнуть, но дыхательные пути сковало льдом, заставляя снова почти потерять сознание. – Стой, стой, парень. Она захлебнётся же. Да не дергайся ты, тебе сказали! – чья-то рука ухватила её за волосы и вздёрнула голову вверх, заставляя мир покачнуться. Чтобы хоть немного зацепиться за реальность, Эмма распахнула глаза, осознавая, что видит всё вверх ногами. Перед глазами плыла розовая дымка, видимо, в глазу лопнул сосуд, что подтверждалось и нестерпимой резью. Совершенно неожиданно перед ней материализовалось ведро, причём стремительно приближающееся. Инстинктивно дёрнув головой, вызывая попутно жуткий разряд боли в голове: существенный клок волос так и остался в держащей их руке, Эмма попыталась увернуться, но только лишь усугубила своё положение, ощутимо приложившись затылком обо что-то очень твёрдое и округлое, и несомненно железное. Ну, и конечно, кроме нового прилива боли этот манёвр ничего не принёс – содержимое ведра хлынуло на неё, окатывая с головы до ног той самой ледяной водой, в которую её только что окунали. Мокрая ткань облепляла тело, липла мокрыми простынями к бёдрам и пахла грязной овчиной. Эмма сжалась в тугой комок, силясь сохранить немного того естественного жизненного тепла, что ещё тлело внутри. Как ни странно страха не было, как не было и злости – апатия, так точнее было бы описать её состояние, и неверие. – Жива-живёхонька, Роб, – прохрипел в ответ голос напарника, – с такими ничего не случается, они, как тараканы, ни в огне не горят, ни в воде не тонут. Жуткая смесь хриплого, прокуренного и визгляво-икающего смеха резанула по ушам, а в поле зрения – а видела Эмма сейчас, словно в трубе, одну точку прямо перед собой – вползла омерзительно лоснящаяся выступившим жиром и сочащимися незаживающими прыщами чья-то физиономия: – Ну что, рыба, очухалась? – Где я? – голос протиснулся через ссохшиеся связки подобно надфилю, карябая их рифлёной поверхностью. – Ты, мила, там, где и последние три года, – в Окружной психиатрической лечебнице штата Мэн. С возвращением, мы уже соскучились, – прокаркал второй, которого Эмма ещё не рассмотрела, взгляд всё не фокусировался, но всё же смогла смутно отметить, что он был худым, в отличие от того, от первого, Роба, вроде, с мерзкой мордой. – Ладно, Мо, хватит с ней балакать, сейчас док придёт. В чувство привели, привязана крепко, дальше – не наше дело. Она опасная, вообще-то. Идём. Лязгнул засов, и она осталась одна. Мысли путались, упорно отказываясь выстраиваться в чёткий ряд, как она им упорно приказывала. Всё плыло: и мысли, и предметы вокруг, видимо, ей ввели какой-то препарат. Чётче всего в сознании отпечатывались ровные белоснежные ромбы обивки на стене напротив и сыромятные ремни на запястьях и щиколотках, от которых тянулись не громоздкие, но достаточно прочные – не имело смысла даже проверять, Эмма это просто знала – металлические цепочки, последним звеном каждая цеплялась за кольцо под кроватью. Она провела рукой по саднящему ещё после рывка за волосы темени и обнаружила на голове вместо привычной шевелюры нечто неровно обкромсанное, торчащее в разные стороны, грязное и запутавшееся колтунами, по которым, не задерживаясь, брезгливо стекала недавно выплеснутая на неё вода, словно стыдилась своей собственной способности омывать что-либо, особенно это. Эмма осторожно сползла на пол, мокрый и холодный, не менее чем и кровать. Тело с трудом соглашалось слушать команды, отдаваемые ею, крупная дрожь не уходила, а наоборот только усиливалась. Она обхватила руками колени, и насколько позволяли цепи и ремни, подтянула их к подбородку. Её накрыло волной боли и чувства безысходности. Только теперь. Несмотря на всю нереальность происходящего, она чётко ощущала, насколько это происходящее реально, хотя сама себе не могла бы ничего объяснить даже под угрозой смерти. Разница между здесь и там вывела, наконец, её из состояния оцепенения – там боли не было, не той, не физической боли, здесь – была. Обхватив голову руками, Эмма сжала её настолько сильно, словно надеялась выдавить, вытолкнуть эту боль из себя. Но она заполняла собой всю черепную коробку – собой и этой реальностью – струилась дальше по телу до кончиков пальцев, до кончиков пальцев ног, до самых мизинцев, утверждала себя, своё присутствие, убивая. Это не было сном, не так, как обычно. Эмма помнила каждую черточку, каждую деталь. Эмма помнила, как пронзали ее кожу чужие ногти. Но чужими ли они были? Она была там, но видела все с двух противоположных сторон. Кем она была? Одной из? Или обеими? Тошнит. .. Зачем, зачем она приблизилась настолько? Зачем? Ведь каждый раз знала, что причинит боль. Не себе. Своей боли она уже давно не боялась. Она приблизилась и снова их потеряла. Это будет продолжаться вечно. Это будет кружить над ней спиралью и каждый раз возвращать в тот ад. В этот ад. В этот день, где их нет… Их нет… Снова… Снова… Снова! Снова! Снова, черт подери! «Тебе с этим жить! Это все твоя вина! Только твоя! Ты не защитила их, ты их убила!» Сколько времени она провела, корчась на вонючем, обитом дерматином полу, царапая свои собственные запястья, стуча по вискам кулаками, вырывая волосы, отсчитать не представлялось возможным. «Сейчас придёт врач, он сможет, он должен помочь». Всё сбивалось и путалось в голове: недавние образы, события, лица. Регина... Она только что держала ее лицо в руках, но потом вонзала ногти в собственные ладони, плечи. Она только что видела, как Регина пересекает границу, как она сама пересекает границу. Это было так явно, так рядом, что она поверила. Поверила! Всё рушилось и разрубалось только одной почти осязаемой вещью – знаком «Вы покидаете Сторибрук». Только периодически на нём с треском и мерцанием неисправной неоновой вывески менялась надпись на «Окружная психиатрическая лечебница. Мэн». Так они и мелькали у неё перед слезящимися глазами под распухшими веками: одна сменяла другую и наоборот. Больше ничего. Белая стена – надпись. Снова надпись, затем стена. Теперь они кружились, как на дешёвом баннере. «Вы покидаете Сторибрук» – «Окружная психиатрическая лечебница. Мэн» – «Моя жизнь…». Два камня опустились, затмевая собой обе вывески финальным квинт-аккордом, созвучием двух нот, реальность захлопнула ставни. Эмма закричала. – Эмма?.. – чья-то рука коснулась её плеча, вырывая из плена сверкающего безумия. – Эмма! Ты меня слышишь? Скорчившаяся на полу девушка едва вздрогнула, но головы не подняла, лишь молча вдыхала и выдыхала спёртый воздух, заставляя худые лопатки двигаться под хлопком рубашки. – Мне нужна моя книга, док… – Ты же знаешь, что сейчас это не разрешается. Пройдёт обострение, тогда… Нам лучше сейчас поговорить, ну же, давай, девочка, – он приподнял её за плечи, прислонив к кровати спиной, и осторожно взял за подбородок, побуждая посмотреть себе в глаза. – Пожалуйста, мне нужно их видеть, – в её голосе была такая усталость и мольба, заставляющая сердце невольно сжиматься. Доктор Хамстейл, Эдвард Хамстейл, за свою двадцатисемилетнюю практику встречался с самыми разнообразными психическими расстройствами, но подобного посттравматического синдрома назвать не мог. Эмма Свон поступила к ним три года назад, когда её перевели из Госпиталя св. Патрика, где она оказалась после автокатастрофы. У неё не было серьёзных травм, разве что только те, что она нанесла себе сама уже в процессе лечения. И у неё не было семьи. Точнее, не стало. В автомобиле с ней был её сын, Генри, и её – да прости его Господи, ох уж это современное общество – жена. Их не стало сразу, там, на месте – Эмма не справилась с управлением. Это позже, после многих и многих часов терапии Эмма расскажет, что они повздорили в тот раз. Из-за пустяка. И никто не хотел уступать. Характеры, куда деваться? Заспорили они в тот раз о добре и зле, вечный спор. Кажется, Регина настаивала, что злыми не рождаются, ими становятся. Эмма и Генри утверждали обратное – злодеи злы по определению, и добро всегда их за это накажет. Откуда они взяли именно тему сказок, и кто первым это начал, не важно. Но последний их разговор был именно об этом. Достаточно нелепый разговор для последнего. Также как и нелепым был азарт Эммы, когда она отвернулась от дороги, чтобы найти поддержки своего мнения во взгляде сына, но нашла лишь испуганно расширенные зрачки. А последней фразой Регины стала: «Ну, взять хотя бы эту, ну… Злую Королеву!» В отличие от припадков прочих пациентов, припадки Эммы Свон можно было остановить, только возвращаясь к этому разговору. Это он выяснил однажды, когда она пришла в себя после очередной попытки самоубийства, на тот раз осколком зеркала в ванной. Она рассказала сама. Впервые она с ним заговорила. Почему? Может быть, именно тогда она решила, что смерть – слишком лёгкое наказание для неё. Теперь она начала просто себя истязать, истязать и истязать, но до конца никогда не доходила, всегда останавливалась. И тогда ему пришла мысль, что, возможно, ей стоит попробовать записывать эти мысли, раз поделиться ими с кем-то было невозможно. И Эмма начала писать. Не сразу. По одной фразе. Сначала только их разговор в машине. Позже, много позже, она отважилась на диалог с ними, продолжить этот разговор. А потом… Неизвестно откуда потом родилась Книга. В Книге они снова жили, её семья, а приступы стали реже. Они случались только тогда, когда Эмма пыталась сблизить своего героя с ними, когда сама вспоминала, что теперь это невозможно. Это был опасный эксперимент, но лучше средства ему найти не удалось – лекарства не справлялись, не просто не справлялись, а не производили никакого эффекта. Про себя доктор Хамстейл называл Эмму «пациент-наоборот». Если бы не кризисы, её вполне можно было бы назвать здоровым человеком, замкнутым, несчастным, но вполне обычным. И они обсуждали, осторожно, аккуратно обходя острые камни. Вся история болезни Эммы Свон вмещалась на страницах Книги. – Я сказала ей, – наконец произнесла она, но не подняла голову, чтобы посмотреть ему в глаза. – Я думала, что смогу её отпустить. Я думала… – Знаю, я видел, – выдохнул Эдвард и присел с ней рядом, расслабляясь и тоже опираясь на борт кровати. – Ты нас здорово напугала в этот раз. Я не могу понять, зачем ты так себя наказываешь. Разве так не было бы легче? Мне показалось, что ей стало. Но тебе… Слушай, мы можем уже избавиться от этого, или подождём? – он кивнул на ремни. – Дайте мне мою Книгу, док. Это всё, что сейчас нужно. – Хорошо. Давай сделаем так: тебя сейчас проводят в душ, а потом в палату. Отдохнёшь, и поговорим завтра. Книга там же, где и всегда. Только я тебя прошу, ты должна держаться, Эмма. Так нельзя… Еле успели же… Он вышел, больше не говоря ей ни слова, лишь устало качая головой. В коридоре никого не оказалось. Санитары словно испарились. За узкой дверью подсобки послышалось небольшое шуршание, и оттуда, в буквальном смысле слова, выкарабкался какой-то парнишка, рыжий и в веснушках. Он оторопело уставился на доктора из-под непослушной чёлки. – А где все? – Хамстейл нарушил тишину коридора первым. – А? – парень засуетился, теребя рукава халата. – Вы про санитаров? Они, это, вышли перекусить. Оставили меня пока тут, приглядывать. – Ясно, а ты кто? – Я? Я – стажёр тут. Ну, подрабатываю. – Передай им, когда вернутся, что Эмму Свон нужно перевести в обычную палату. Но сначала – душ, – понятное дело, здешние санитары мало, почти совсем не попадали под «юрисдикцию» врачей. Это крыло было чем-то сродни карцеру – изолятором, и работали тут в основном одни отморозки. Ты проклят, если однажды попал сюда. Так отзывались о нём пациенты, Эдвард слышал сам. – И ещё, я видел то, что творится у неё в палате, с ней, и не оставлю это просто так. Хотя, ты вряд ли в курсе. Ладно. Запомнил, что я просил им передать? – Эм… Доктор… – немного смелее отозвался рыжий, вопросительно приподнимая бровь. – Хамстейл, – подсказал ему врач. – Доктор Хамстейл, не думаю, что они вернутся скоро, может, я смогу выполнить ваше поручение. Только они ключи не оставили, сэр. – Она не заперта, просто сними ремни и проводи её в душ, там она справится сама. А затем в приёмный крыла «С», там дальше её примут. Так лучше даже будет. Только… Не дай Бог, – предупреждающим взглядом он смерил санитара. – Не дай Бог, что-нибудь не так. – Да, сэр. Извините, – парень, а он оказался всё же несколько старше, чем Хамстейлу представилось сначала, сторонкой обогнул снова впавшего в свои раздумья доктора и быстрым, даже суетливым, шагом направился в сторону палаты Эммы.