Черные ходят и выигрывают

Он слышит свой собственный крик, и это осознание заставляет его распахнуть глаза. Мутное пятно перед глазами, наконец, обретает черты и материализуется в кисть руки, безжизненно свисающую перед лицом. Какое-то время он отрешённо разглядывает чёрточки, образующие узор на ладони, пока не замечает фон – лимонно-жёлтую кляксу: искорёженный остов, словно обнимает ствол могучей сосны. Он вглядывается внимательней, приподнимаясь: знакомый скол на заднем бампере. Мгновение, и всё тело приходит в движение, все мышцы в тонусе, он выталкивает себя вверх, но тут же теряет опору. Всё работает, но отказывается слушаться его, и он падает навзничь, благо, что успевает выставить руки. Теперь он видит носки ботинок, утопающие в прелой листве. Колени. Слишком худые и мосластые, это видно даже через джинсы, и мокрые, медленно расползающиеся тёмные пятна – под листвой затаилась вода – только это подчёркивают. Дыхание слишком частое и сбивчивое, но впервые в жизни он не просто его ощущает, а слышит отчётливо, как и стук сердца. Только стучит оно отчего-то в висках, и он проверяет рукой, прикасаясь к груди, что это только так кажется. Раньше его сердце билось под покатым капотом, который теперь, словно за ненадобностью, отброшен в сторону бесформенной кучей, как будто кто-то очень большой скомкал его, как использованную салфетку. Он опирается о шершавый ствол дерева и поднимается во второй раз. Кора слишком жёсткая – саднит ладони. Это не ново, деревья могут причинять боль. И слёзы катятся по щекам, размывая всё перед глазами, когда рука касается холодного безжизненного металла… Он никогда не плакал. Никогда до этого момента. Это неимоверно страшно, оказывается, когда спазм перехватывает твоё горло, когда ты хотел бы оторвать цепкие невидимые пальцы, сжимающие его, но не можешь. И от собственной беспомощности даёшь только больше преимущества этому безжалостному противнику, пытаясь сглотнуть колючий ком. Всё словно рвётся внутри, горит огнём. «Лучше поплакать, так легче, лучше вылить всё со слезами, чем держать внутри», – как часто произносились эти слова при нём, но тогда он не мог осознать всю их суть. Сейчас же… Это, однако, быстро заканчивается, когда реальность, скрежеща внутри листами железа, возвращает его к стволу, за который он всё ещё держится. Пальцы аж побелели, но не они его беспокоят сейчас – что-то иное. Сквозь запахи леса он чувствует ещё один, едва уловимый, – запах кожаной обивки… И он делает несколько инстинктивных шагов вперёд к другому стволу, пошатываясь на негнущихся ногах. Трудно справляться со всеми этими шарнирами и сочленениями, но он удерживается и отмечает про себя, чисто на автомате, что намного выше себя самого, только того, недавнего, бывшего. И он выше кустов, за которыми ему открывается... Этого он не выдерживает, а колени подгибаются, пряча его или от него действительность за густым кустарником. Но уже поздно. Он уже видел. Прятаться смысла нет. И он ползёт, царапая лоб и шею о колючки, пробирается сквозь растительную стену, пока не оказывается на поляне. Он помнит, как гнался за ними, как выжимал из себя последние силы, чтобы успеть. Помнит, как они пересекли черту, как она приняла удар на себя. Невидимая сила рвала её металл, обдирала безжалостно, корёжила её остов, а она отчаянно защищала человека внутри. Она всем своим существом защищала Регину. Он помнит её крик. А теперь тишина. Пугающая, тягучая тишина, словно после контузии. Мир не успевает за ним, или это он не успевает за миром? Он осторожно касается женщины перед собой, лежащей посреди поляны. Показалось, или дрогнуло веко? – Вот же! Постой, постой… – бессвязно бормочет он, проводя ладонями по лицу, щекам, ощущая идущее изнутри едва уловимое тепло. – Живая… Тщщщ… Тихо, тихо… Эмма так делала, я видел… – Эмма должна быть где-то рядом. Странно, что он не увидел её за той сосной. Она должна была быть там. И это странно, что сама эта мысль пришла ему только сейчас, но и сейчас это совсем не то время, когда... Надо собраться... Соберись же уже! Он наклоняется над Региной близко-близко, прислушивается, стараясь уловить, – дыхания нет. Он делает глубокий вдох и прижимается губами к губам Регины, посылая весь свой воздух. Ничего не происходит. Он недоумённо моргает, вспоминая, и зажимает ей нос. Посылает воздух снова, получилось, давит на грудную клетку, выгоняя. Заново. Ритм, главное – ритм, Эмма так говорила. Он повторяет: раз, два, три… И отстраняется, когда чувствует обратное давление. Женщина на земле с шумом втягивает новую порцию кислорода уже сама и открывает глаза, глядя прямо на него. Сначала ничего не происходит, они словно замерли, как на картинке. А затем, затем её разбирает жуткий кашель, заставляя её скрутиться в комок и корчиться на этой влажной и прелой листве. Это странно, наблюдать за ней, такой некогда величественной, даже опасной ранее, но теперь такой обычной женщиной, которой не хватает воздуха, и она учит свои лёгкие дышать заново. А ему кажется, что он похож на потерянного воробья, в этот момент случайно залетевшего в чужой дом и ставшего свидетелем чего-то, что знать ему бы на самом деле не стоило. – Что… Где я? – поднимает, наконец, голову Регина, приходя понемногу в себя. Её голос сел и теперь почти неузнаваем. Она сама сейчас неузнаваема. Нет, просто другая. Впервые он не чувствует перед ней страха. Трепет – да, страх – нет. И тут она замечает его, сидящего перед ней с растерянным лицом, обескураженного и испуганного. – А ты кто такой? Это вырывает его из плена собственных мыслей, он порывисто поднимается, спотыкается, бежит вперёд, снова падает, припадает на руки, мчится обратно к своей искорёженной оболочке: – Эмма! – он оббегает вокруг злополучной сосны, заглядывая в близлежащие кусты, раздвигая высокую траву руками, – бесполезно. – Её нет нигде, – доносится до Регины. Она уже поднялась на ноги, всё ещё тяжело дыша и борясь с нежелающей проходить тошнотой. Она видит, как парень возвращается, сжимая что-то в руках. Поравнявшись с ней, он бросает свою ношу к её ногам: красная куртка, та самая, и книга, – Её нет нигде, это всё, что… я смог найти. – Я спросила, кто ты, чёрт возьми, такой? И где Румпельштильцхен, где все?! И почему… – она замолкает, видимо, вспоминая, и поднимает руку к груди, проверяет, как недавно проверял он сам. – Почему я всё ещё здесь?! – её вопросительный, полный мольбы взгляд останавливается прямо на нём, и, кажется, ещё чуть-чуть и останется прожженая дырка: настолько горяч этот взгляд в своём отчаянии. А он ничего не может дать в ответ, ничего, так как сам не понимает происходящего вокруг, и даже спрятать свою беспомощность выше его сил, и единственное, что он может сейчас и делает, – прячет глаза, отводит взгляд в сторону, сбегает от прямого вопроса. Но Регина не отпускает так просто этот взгляд, следуя за ним, и упирается в жёлтый остов: – Только не говори… Ты хочешь сказать, что ты – это… эта искорёженная жестянка?! Дьявол! - после секундного замешательства, наконец, подбирает нужное слово, неверяще качая головой. - Так не должно быть! Не должно, слышишь? Тебя не должно быть здесь, меня не должно быть… Вообще! Эмма, Генри… эти идиоты… все! Все должны были вернуться вместе с городом. Проклятье разрушено. Он же сказал мне, что возможна замена. Что моё решение всё расставит по местам. Я же всё сделала… И что всё это значит, если передо мной ожившая жестянка?! – Эммы нет здесь. Нет никого. И всё сработало… – рождается шёпот внутри него, но быстро набирает силу. Он начинает говорить громко, с надрывом, желая остановить её панику. Королевы, оказывается, тоже могут бояться. – Слышишь, всё сработало! Здесь нет никого, кроме нас. И нет её! – подчёркивает Жук, указывая на Мерседес. – И я уверен, что задуманное тобой, оно всё сработало, но было что-то ещё, что задумала она. И только поэтому ты сейчас здесь. И я. – То есть… – тихо-тихо, едва слышно. Паники нет, есть невесть откуда взявшаяся усталость, клонящая всей силой к земле, опустошение и бессилие. И Регина мягко опускается на колени. >Жук медленно подходит к тому, что раньше было автомобилем премиум-класса, автомобилем мэра, и ведёт рукой по свежим царапинам, кончиками пальцев очерчивая каждую. – Не чувствую ничего. Её нет здесь, понимаешь? Раньше её было так… Она была всегда, словно твоя тень, Регина. А сейчас тишина. Я не чувствую её. Ты же всё видела тогда? Ты же видела её магию, когда она вытащила меня. Не говори только, что не видишь, что сейчас всё точно так же! Только… теперь это, и правда, бесполезная жестянка? – он стучит костяшками по изгибу крыла, но оно отзывается лишь глухим металлическим эхом. Со вздохом обречённости он, скользнув спиной, съезжает по чёрной поверхности и опускает голову. Сколько они просидели так, каждый в своих мыслях, никто и не задумывался даже потом, но молчание первой всё же нарушила Регина. – Зачем? Для чего она это сделала? Для чего-то же это нужно было, чтобы мы с тобой вдруг оказались здесь? – Где – здесь? Послушай, Регина, я видел вас там. Видел, как Тёмный вынес твоё тело, как говорил с Ней. Мы помчались за вами, потому что Эмма этого очень хотела, догнать вас, чтобы понять, что происходит вокруг. Я могу тебе сказать с уверенностью, что Проклятие пало: был туман, была магия. Да там всё просто кричало о том, что Проклятие разрушено. Больше я ничего не могу сказать, это ваши дела с Тёмным. Что вы там натворили, что он натворил, я не знаю. Не знаю. Я просто должен был ехать туда, куда меня направляет мой хозяин. И всё… Что я делаю здесь? Может, ты ответишь, а? – Тшш… – приложила палец к губам Регина, напрягшись вдруг всем телом и прислушиваясь к чему-то. – Тихо! Ты слышишь? – Ничего не слышу, – заёрзал Жук, пытаясь подняться. – Как будто шуршит что-то… – Мы в лесу, если… – Тихо! – она склонилась ещё ниже к земле, отодвигая в сторону куртку Эммы, которая так и лежала, как её бросил Жук поверх книги. – Это похоже, как будто… Эй! Иди сюда! Смотри! Когда он приблизился, то не смог сдержать удивлённый выдох. Перед ними лежала открытая Региной книга. Книга с чистыми страницами, которую нашла Эмма в лавке Голда. Но сейчас на этих страницах проявлялись рисунки. Небрежные, карандашными штрихами, порой неумелые, но достаточно разборчивые, чтобы увидеть на них себя, стоящего на фоне разбитых автомобилей склонившимся над Региной и книгой, в которой проявляются какие-то рисунки. Это было похоже на эффект зеркала в зеркале, как бесконечный коридор, потому как, он мог поклясться, что на крошечной картинке в нарисованной книге он снова увидел себя. Регина принялась листать книгу. Ни имени автора, ни чего-то подобного видно не было, поэтому он не удержался, когда она произнесла: – Генри. Это его рисунки. – Но тут не подписано… – Думаешь, я не в состоянии узнать руку своего ребёнка?! – вмиг взвилась бывшая Королева, напоминая ему о том, с кем он всё же имеет дело, чтобы, видимо, не забывался. – Хорошо, хорошо. Но как такое может быть? В смысле он где-то там, а на рисунках явно мы, если ты не заметила. – А как такое может быть, что мы вообще здесь? Но всё-таки оно есть. Смотри, – и она ткнула пальцем в очередной рисунок. – Это похоже на какую-то вывеску или указатель. Ты действительно думаешь, что это может нам как-то помочь? «Окружная психиатрическая лечебница. Мэн», – прочитал он вслух. – Что-то мне подсказывает, что нам туда, дорогой друг, – с характерным чирканьем невидимый карандаш продолжал выводить штрих за штрихом новые очертания. – Эмма… Это же Эмма, Жук. – Не-е-е-т, – в неверии протянул он. – Она же… – Так, – Регина, резко захлопнув книгу, быстро поднялась на ноги, как будто и не произошло с ней ничего смертельно опасного совсем недавно, и направилась в сторону едва проглядывающей лесной колеи, уходящей от поляны, где они находились. – Нам главное – сейчас выйти на шоссе, а там узнаем, где мы и куда двигаться дальше из этой точки. Эй, ты идёшь? – обернулась она, окликая Жука. – Вы, как акула, Ваше Величество: остановишься, значит, умрёшь? – Как видишь, если я здесь, до сих пор это правило работало. – Тогда не спеши, у меня родилась одна идея. Я правильно понял: магии тут нет? – Регина сделала пробный жест рукой, отмечая, что он прав, и отгоняя непрошеную мысль о том, что вспомнила о магии только сейчас, и то не сама, отрицательно покачала головой. – Ну, попробуем-с, – проворчал Жук, с усилием поднимая капот Мерседеса. – Она должна быть на ходу, мотор цел, только кузов пострадал, но нам хотя бы выбраться на трассу. Спустя некоторое время, хрипло и надсадно закашлял мотор Бэнца, с трудом, но заработал. Они медленно выбирались из леса, на месте которого когда-то, где-то, возможно, обосновался маленький городок под названием Сторибрук. – Не думаю, что найти лечебницу будет сложно. Но, Регина, туда пойду я. Один, – сказал Жук, когда они выбрались на шоссе. – Но… – Про эту историю я знаю одно: вам не стоит сейчас встречаться. В смысле, её надо подготовить. Что-то мне подсказывает, что это всё же не Эмма Свон. Эмма Свон, которую мы знаем, никогда бы не оказалась в подобной ситуации, в подобном месте. Это точно, – он ткнул пальцем в страницу, на которой была открыта книга на коленях Регины, сидящей рядом. С рисунка на них смотрела измученная, испуганная и, очевидно, сдавшаяся несчастная женщина с затравленным взглядом.