Черные ходят и выигрывают

– Давай, парень! – Дэвид сидел, склонившись над Генри, изредка отстранённо тормоша его чёлку, словно стараясь смахнуть невидимые снежинки, как когда-то, совсем недавно, но так безвозвратно давно, во дворе играя в ледяных драконов и рыцарей. Но этот снег не стряхнуть, как ни старайся. А он, Дэвид, вдруг думает, как часто поднимал вопрос о том, что пора бы привести уже в порядок причёску мальчишки. Ни к чему ему такие космы, да и положение вроде как обязывает: воином растёт. Правящий Король, будучи ещё совсем даже не Принцем, сам бы никогда не подумал, что так неприподъемно бремя властителя. Какими бы ни были его ожидания на этот счёт в борьбе с отцом ли, с Региной, Дэвид никогда не помышлял о том, что вместе с властью приходит и долг. Не помышлял, пока всё это махом не свалилось вдруг на голову. На их со Снежкой долю выпало встать во главе народа в тот момент, когда всё в Королевстве было не столь гладко, как во времена той же Регины. Определённо, Регине править было намного проще: ни войн тебе, ни Проклятий, ни неизвестных миров, ни безумных магов вокруг. Вот и сейчас, когда они прибыли в Зачарованный Лес. Прибыли… Какое неправильное слово! Должны были вернуться, а они – прибыли… Как будто на какую-то перевалочную базу, транзитный трактир. Это не их дом. Именно так кричала Белоснежка в лицо обескураженной Бёлль, кляня на чём свет стоит и магию в целом, и Румпельштильцхена с Региной в частности, даже неизвестную доселе некую Ледяную Королеву, которая выпрыгнула как чёрт из табакерки. Впервые, возможно, даже за все будущие жизни впервые Прекрасный Принц оборвал свою Прекрасную на полуслове, не повышая голос, не поворачивая головы, отрешённо поглаживая руку своего внука, что лежал без сознания. Это непозволительно. Просто непозволительно терять голову от бессилия, осознания, что ничего ты не можешь изменить. Повлиять невозможно. Если Король потеряет достоинство, то и до вечера головы ему не сносить. Той самой головы, из которой упорно не желали уходить давние, уже почти забытые слова Королевы, тогда ещё Королевы, что их мира нет, что он стёрт с лица Земли, что Зачарованный Лес разрушен. Да и какой смысл называть теперь лесом безжизненную чёрную пустыню, где не осталось даже намёка на травинку. Лес… «Но ведь Эмма и Снежка были здесь! Потом мы все здесь были! Пусть и забыли, но были же, были! – отчаянно вопило сознание, – и мир был. Заброшен, опустошён, но был. Был же!» А вид из окна единственного сохранившегося на много миль вокруг сооружения, замка Румпельштильцхена, с невозмутимостью отбойного молотка крушил эти мысли на сотни крошечных осколков ещё на стадии зарождения, глушил, припечатывал безжалостно, как назойливых мух.       И Принц, Король, цеплялся за детскую ладонь, словно за спасательный круг, способный удержать его ещё на поверхности. Генри, его единственный сейчас маячок надежды, спал беспробудным сном после того, как заклятие Льда, или что это ещё там могло быть, поразило их всех в Сторибруке. Дэвид помнил, как его тело вдруг пронзили тысячи игл, ворвавшиеся извне, прошившие окна и стены, а так же их души, словно проникающие снаряды. А потом всё закончилось, или началось… В себя не пришёл только Генри, словно впитал в себя всю силу этих игл, освобождая остальных от сковывающего «нигде». Мальчик остался в том ледяном безумии, заблудший. Его руки холодны. И Дэвид трёт своими ладонями озябшие пальцы, но не может ни на йоту отогреть их. И он всё же поворачивается, и смотрит на жену тоже впервые. Впервые таким взглядом, безнадёжным и непонимающим. Как она может думать о чём-то, кроме ребёнка у него на руках? Но у неё тоже ребёнок на руках, его ребёнок, но он такой розовощёкий, такой заговорённый как будто, словно и не может он быть его ребёнком. Все его дети прокляты, а тот – нет… А в глазах Снежки за упёртой отчаявшейся справедливостью, праведным гневом он видит страх, видит, как часть её души восстаёт против него, против его безнадёги. И снова впервые они оба отшатываются друг от друга, сбегая, отгораживаясь от этих чужих людей, которых, возможно, за все будущие жизни видят впервые. Она не знает его такого, а потому прячется за смирением и обречённостью Бёлль, кладёт руку ей на плечо, не винясь – успокаивая. Себя в первую очередь. Питается крошечной надеждой, огонёк которой ещё теплится в глазах испуганной девушки, названной бабушки её, Снежки, собственного внука. Движение мужа она замечает раньше, чем до неё доносится скрип двери. Он срывается с места, припечатывая всем весом к стене вошедшего, давит локтем на горло, и Снежке приходится привстать на носочки, чтобы заглянуть через плечо. Медленно. Потому что Бёлль уже цепляется обеими руками, повисая на руке Дэвида, но не производит никакого эффекта – хватка мужчины не ослабевает. – Отпусти его, – молит, взгляд чёрный, но просящий, бездонный. Чем он её околдовал? Дэвид разглядывает внимательно жёлтые глаза, брезгует – держит за одежду. Цедит сквозь зубы, сплёвывает в потрёпанное лицо: «Тёмный». Бёлль стонет за мужа, когда чувствует ладонями, как наливаются кровью чужие мышцы, усиливая пресс. – Дэвид! – Снежка резка и непреклонна, но не к нему. Она кладёт Нила в подобие колыбели из тряпок и чего-то плетёного, то ли корзины, то ли корыта, и обходит медленно по дуге, припадая к стене плечом. – Не зря тебя Крюк называет Крокодилом, чудовище. Скользкий, лживый… – Отпусти, – наконец хрипит, вздувая вены, Румпельштильцхен, – я объясню. – Что с Эммой?! – срывается на крик Прекрасный, но отпускает, горло отпускает, мгновенно приподнимая за лацканы крокодильего камзола мага. – Эмма не из этого мира, ей здесь не место, – прищуривается Тёмный. – Регина! Регина что-то придумала, нехорошее что-то, – вдруг произносит Снежка, тихо, но отчётливо, снова по инерции проецируя всё необъяснимое на источник их прошлых несчастий. – Не надоело ещё, дорогуша? – но яд в его голосе обрывается ударом затылка о камень. Это Дэвид его встряхивает, словно мешок муки, и снова отбрасывает на стену. – Хотя… Регине уже всё равно, не так ли? Она же тебя не услышит… – Хватит игр! Что с ними? – Они не перешли. Я же сказал: отпусти и я всё объясню. Надо спешить. Генри… – Убей меня, если ты здесь не причём! – не может угомониться Дэвид. – О, нет, Прекрасный, мне нет резона тебя убивать, у меня теперь каждый на пересчёт. Мир восстанавливать как без Короля? – улыбается, обнажая гнилые зубы, играет снова, забавляется гнида. Но Дэвид всё же отпускает, брезгливо откидывая руки, сплёвывает, правда, прямо под ноги. Действительно королевский поступок. А Бёлль стоит, не шелохнувшись, глаз не отводит и руку слегка приподнимает, тянется, но отдёргивает в последний момент. Неужто снова боится? Или не верила, что вернётся домой однажды. Что не на старика старьёвщика её жизнь теперь завязана, а на чудовище лютое, отродье тёмное. Румпельштильцхен передёргивает плечами, отгоняя не прошенные мысли, позже, всё позже, сейчас время летит неуклонно, прямиком в пропасть всех за собой тянет. Словно в напоминание ему всё вокруг оживает вдруг, гудит, выдёргивая пол из-под ног. Благо, что стоят все почти возле стены: ухватиться успевают, чтобы не попадать. Старый замок кряхтит, возвращаясь в прежнее безмолвие, как столетний земляной тролль, устраиваясь поудобнее. Испуганные ещё больше женщины озираются по сторонам. Снежка дёргается к колыбели сына, а Дэвид – к Генри. Но дорогу им преграждает Тёмный, опережая даже их негодование. Кивнув в сторону недвижимого Генри, он вдруг спрашивает, словно ему и правда всё известно: – Мальчишка не просыпался ещё? – Ещё? – хоть и пытался Дэвид долго унять дрожь в руках, она возвращается, даже в голосе проявляется надломленным скрипом. – Он не приходил в себя вообще. Все вернулись, немного потерянные, конечно, но вернулись. А Генри… Даже дыхание едва уловимо. Чёрт, что с ним? Но Тёмный вроде даже не слышит его сбивчивых речей, обходит колыбельку, пальцем когтистым проводит по краешку, на что дёргаться пришла очередь уже Белоснежки. И вдруг поднимает взгляд на них, всех троих, глубокий, задумчивый. Мгновение – и нет уже щёлок рептильих – глаза чистые, грустные. – Бёлль, возьми ребёночка, унеси в комнаты, подальше отсюда, не место ему тут. Сейчас беспокоить начнут, беготня, – слёзы девушки с икотой вырываются наружу, горячо на подбородке, на шее уже прохладнее. Облегчение. Узнала. Признала бедненькая… Губы шепчут: «Румпель», а в глазах такое понимание, что сердце щемит. И она вернулась, его красавица. Но позже. Позже! Не задавая лишних вопросов, но и взгляда не отводя от него, Бёлль бережно берёт мальчонку вместе с шаткой колыбелькой, корытцем больше. Румпельштильцхен только и успевает, что легонько коснуться её щеки. Не прощаюсь, нет, милая. Она, поведя слегка головой, оставляет на кончике пальца слезинку и выходит, кивнув напоследок Снежке, мол, я позабочусь, геройствуйте. Как только за ней закрывается дверь, скрипнув снова, – так отвыкли они от этих звуков живых, не технологичных: скрипа половицы, гула каменной лестницы, лязга замковых петель, нестихающего шуршание крыс, бессменных обитателей воздуховодов, но только сейчас это шуршит не в стенах – все махом оборачиваются к дальнему углу комнаты. – Генри! – это вскрикивает Белоснежка и ойкает, прикрывая рот руками. Румпель делает обоим предупреждающий жест рукой: «Тихо!» Мальчик на четвереньках ползает по полу в углу возле камина, давно потухшего, но полного отсыревших углей. На оклик он вдруг вскидывает голову, но смотрит куда-то в сторону, а глаза его невидящие блестят на солнечном свете отсутствием зрачков. Дэвид делает быстрое движение в его сторону, стремясь подбежать, но Тёмный и его опережает, хватая за куртку, при этом шепча: – Значит, так это будет, – и уже обращается к Снежке, указывая, что мальчишка на полу начинает что-то чертить угольным обломком: – Бумагу! Срочно! Всё, что найдёте, несите скорее сюда: бумагу, перья, уголь! Бегом. Бегом! Ошарашенная она не смеет спорить, не смеет спросить, бросается по коридорам, как помнит, в сторону кабинета Тёмного. С кем-то сталкивается по пути, но не замечает с кем, при этом командуя на бегу, передаёт приказ Тёмного. С Генри что-то не так, но тем не менее причины не доверять Румпельштильцхену отпали сами собой, как в прочем и всегда. Всегда раньше. Чувствуя поначалу собственное преимущество, они всегда обманывались, каждый раз оказываясь во всё более удручающем положении. Он обещал дать объяснения, но глупыми нападками они снова потеряли лишь драгоценные минуты. Дэвид же ближе к пониманию, чем его жена. Он наблюдает, как Генри, отрывисто действуя всей кистью, словно всю жизнь до этого занимался живописью, выводит только ему ведомые линии. Румпель, приблизившись, осторожно опускается рядом на корточки и, периодически передёргивая плечами, неотрывно следит за угольком в руке мальчика. – Прошла! Есть! – вскакивает он на ноги спустя какое-то время. Дэвид даже вздрагивает от неожиданности. – Слушай внимательно, Прекрасный. Это долгая история, но я постараюсь быть краток, – Тёмный делает глубокий вдох перед тем, как начать. – Помнишь историю с Северным Королевством? Не помнишь? – С тем, что погибло давным-давно? – Эренделл, – перебивает Румпель и оглядывается на Генри. – Оглядись вокруг. Ничего не напоминает? Камни, выжженная пустыня, да-да, это чума, как ты считаешь, добралась и сюда. Но ты не прав, Король. Знаешь, почему я тебя так называю? – хихикнул он вдруг, – вы с твоей женой последние, в ком течёт хоть капля королевской крови. Ты теперь властитель мира. Да не важно. Вы, люди, как всегда, совершаете что-то, никогда не думая о последствиях, наивно полагая, что всё всегда сделается за вас. Магия стала для вас чем-то вроде вечернего чая: принесут, заварят, заплатят. Конечно, платить по счетам принято только злодеям, не так ли? А добрякам, вроде вас, зачем платить? Вы ведь и магией-то не владеете. Правильно: не владеете, но пользуетесь, ещё как пользуетесь. А Тёмный – зло, плату требует, вон какой плохой, ай-яй-яй, – Румпельштильцхен шутливо погрозил пальцем, но в глазах не было ни намёка на шутки. – Магия – жуткая, необъяснимая, жадная штука, она без платы не может. Сколько я вам говорил? Да ты не считай, всё равно не припомнишь. Доигрались. – Это Регина? – Да не перебивай ты, Прекрасный! Регина, Регина. Шустрая девчонка, везучая, – Дэвид даже глаза прищурил, ожидая противного смешка, но его не последовало. Тёмный был серьёзен, как никогда, хотя и юлил в своём рассказе, ёрничал. – Этот мир мёртв, почти мёртв, Дэвид, – и голос его, словно опомнившись, тоже посерьёзнел. – Через несколько часов всё закончится. Магия расплаты требует. – Какой ещё расплаты? – А этого я пока не знаю. Узнаю, если всё пойдёт, как положено. Если пророчества древней ведуньи окажутся верны. Теперь на них троих вся надежда, понимаешь? – Нет. Ты не ответил ни на один вопрос! Я не знаю, где Эмма, что с Генри. Мне кажется, что ему только хуже становиться. В какие игры ты играешь? – Игры? Дело идёт не на жизнь, а на смерть! Разве не видишь?! В этот момент в комнату буквально ввалилась Белоснежка с охапкой рулонов и свитков, а следом за ней Мэриан и Роланд с похожей поклажей, но в разных весовых категориях. – Вот что смогли найти. – Отнеси мальчишке. Будь с ним, он сейчас между реальностями, но рисунки должны быть все, иначе книга не сработает. – Чёрт, какая книга? Рисунки? Ему надо помочь, пожалуйста! – Это вся помощь, которую мы можем ему сейчас оказать. Вся! Хотя, на самом деле, это он нам сейчас оказывает помощь… Под окном вдруг раздались лязг металла, ржание лошадей и крики людей. «Румпельштильцхен!» – разнеслось громовым эхом под каменными сводами. Требовательно, неоспоримо, отчаянно. – Мама, это же папа, – пропищал где-то в районе сапог детский голос, заставляя Румпеля поморщиться. Эта клуша додумалась сюда притащить ребёнка. Мэриан подбежала к окну и, оперевшись на подоконник, высунулась почти полностью, чтобы разглядеть человека, сгорбившегося, измученного и перепачканного кровью, перед главными воротами. Робин… – Идём, – только и сказала она, схватив крошечную ручонку, решительно увлекая за собой сына. Тёмный лишь театрально поёжился ей вслед. – Приведи его, – бросает он Дэвиду, как только женщина с ребёнком скрылись за дверью. – Быстрее!