Черные ходят и выигрывают

Робин спешивается, проехав верхом только проём ворот. Звуки во дворе вмиг смолкают, до слуха доносится лишь глухой лязг массивных воротных петель и засова. Он, держа под уздцы коня, делает первый шаг под пристальным взглядом безмолвной толпы. Кто-то цыкает, сквозь зубы сплёвывая. Его провожают почти до середины дороги, медленно поворачиваются лица, пока он идёт к парадному крыльцу замка Румпельштильцхена. Идти трудно, гораздо труднее, чем было верхом. Всё тело сводит судорогами, словно то, что вселилось в него недавно, было настолько велико, что растянуло, порвало всё внутри. Наверное, так и было. Но Робин на самом деле рад, что чувствует только боль. Боль даёт ему возможность думать только о боли, больше ни о чём. В воздухе отчётливо улавливается запах даже не ненависти – презрения. Он знает, что им ничего ещё не известно, им никто не рассказывал и вряд ли расскажет. Но толпа имеет почти чудесный дар улавливать всё на лету. Она чувствует, и только это эфемерное чувство даёт ей право судить. Поэтому он готов, когда из толпы вдруг летит первый камень, попадая ему точно по щеке, чуть выше уголка рта. И Робин из Локсли улыбается, когда внутренний двор замка разрывает быстро нарастающий рокот голосов, крики и улюлюканье. Определённо, по правилам любой толпы, герой всегда тот, кто кинул первый камень. – Вы слишком сильно хотели её свергнуть, чтобы теперь разорвать её убийцу?! – оскалом обнажает он окрашенные кровью зубы. – Возрадуйтесь же: ваша Королева спасла вас ценой своей жизни, освобождая вас от чувства вины! Его шатает, отчего он слегка оступается, а толпа – люди, что ещё мгновение назад стояли кучками, каждый по своим делам, обсуждали своё положение в этом новом для них мире, который никогда уже не станет их прежним домом, – превращается вдруг в страшного зверя, стаю зверей, что загоняет добычу, смыкаясь плотным кольцом. – Ты предал наших детей! – кричит кто-то, и Робин узнаёт голос старухи, что подавала ещё вчера ему и его сыну блинчики с кленовым сиропом. Они уже не те, снова забыли, кем были, и ещё не успели понять, кем стали. – Румпельштильцхен! – игнорирует он выкрик, нет смысла с ними спорить. Не сейчас и никогда. Сегодняшний Робин из Локсли никогда уже не станет прежним, защищая интересы толпы. Так было суждено: ему показали верхушку, как бы это иронично сейчас ни звучало, айсберга, открыв ту правду, которая не просто не приятна, а которая рушит всё, во что ты верил прежде. И он понимает, что ещё чуть-чуть и он кинется на них, убивая каждого за то, что они сделали с этим миром. Не они, конечно. Другие. Но чем они отличаются друг от друга? Стадо, которое разрушило свой дом. И он глотает металлическую на вкус слюну, не сплёвывает. Кровь к крови. И снова зовёт: – Румпельштильцхен! Тёмный не торопится, хотя им обоим известно, как мало времени осталось. Об этом напоминает очередной толчок, выбивая почву из-под ног. Робин теряет опору, и без того ослабленный, припадая на колено, но по-рыцарски не выпускает из рук поводья. "Рыцарь", – горько усмехается он про себя. Толпа же теперь жмётся друг другу, получив встряску, мгновенно теряя интерес к вопросам предательства. Трудно судить предателей, когда своя жизнь под угрозой. – Папа! – доносится до него, отгоняя ненужные тёмные мысли. Его ли они? Только сейчас становится ясно, что нет: так глубоко, так цепко пустило корни это чудовище в голове, того и гляди разорвёт. – Роланд, – мальчишка бежит от распахнутой двери, спотыкаясь, со всего маху кидается ему на шею и шепчет, шепчет что-то. – Я знал. Я знал, что это всё не правда. Знал, что ты вернёшься. Это же не мог быть ты, ведь правда? Прижимая отчаянно ребёнка к груди, чувствуя щекой детский пульс, Робин поднимает взгляд вверх и находит её. Она стоит неподалёку, так и не решившись подойти ближе, замерла как вкопанная на месте, смотрит и молча плачет. И ему не надо просить прощения, чтобы понять, что она простила. Не нужно ей ничего объяснять, чтобы поняла. Так было всегда. Она просто в него верит, ему верит. Не любит, никогда не любила, но верит безоглядно. Непонятно откуда всплывают картины былых дней. Он видит растерянную девушку в лесу, измождённую и напуганную, склонившуюся над трупом возлюбленного. Видит, как протягивает ей руку, как несёт в лагерь. Она потеряла тогда всё. Всё, кроме ребёнка, которого носила под сердцем. Того, кто после станет его сыном. Того, кого однажды спасёт Регина... Мог ли тот Робин поступить так же, как он недавно поступил с Региной? Мог ли тот Робин сыграть втёмную с Тёмным? Наверное, мог бы. Наверняка смог бы. Ради Роланда – всегда. С волками жить... Лес никогда не простит предательства, лес взял свою клятву однажды и никогда теперь не вернёт её великодушно. И вину свою он искупит, спасёт сына Регины. Теперь он знает как. Теперь знает. С трудом поднимаясь на ноги, он шагает навстречу Мэриан, а она кусает губы, иссохшие, обезвоженные. Берёт её в охапку по-мужски, даже по-мужицки как-то, неловко, и вдыхает запах волос. Монстр внутри отступает снова. – Уходите из замка, – говорит он сначала ей тихо. Затем уже громче повторяет: – Уходите из замка, дальше от стен. Это повторится, а замок долго не простоит. – Но куда им идти? За стенами нет ничего, – доносится до него голос Дэвида Нолана, Короля Прекрасного, он вышел следом за Мэрион, но не подошёл близко. – Внутри стен скоро тоже ничего не будет, Нолан. Ты должен увести их как предводитель. Так вы дадите нам больше времени, – Дэвид уже стоит прямо перед ним, в его позе вызов, но Робин не впечатляется – в его руках сын и жена, которым снова нужно куда-то бежать. И это снова отдаётся болью, тупой ноющей болью внутри. Робин целует Мэриан целомудренно, в макушку, Роланд прижимается крепче к его бедру, всеми силёнками давая понять, что не пойдёт никуда, не оторвать его теперь, разве что с мясом. – Вам нужно идти. Верь мне, – шепчет он тихо. – Мэриан, вам нельзя оставаться. То, что я узнал, то, что я должен сделать, – вам всем надо уходить, дальше мы с Тёмным должны довести до конца это дело. – Он сказал привести тебя, – снова вмешался Дэвид. – Робин, ты должен объяснить нам, он молчит. Я был готов придушить его, а он всё равно молчит. Робин кашляет, сгибаясь пополам, что заставляет его отпустить жену и ребёнка. Свежая кровь выступает на губах. На этот раз он её сплёвывает и внимательно глядит на новоиспечённого Короля. – Если всё прошло как должно, Генри всё ещё под действием Ледяной магии. Регина освободила всех, кто принадлежал этому миру, а Генри вобрал в себя остальное, так? – Что с Региной? Эммой? Робин, нам вообще ничего не известно. Румпельштильцхен собрал нас всех в одном месте, когда началась буря, сообщив только, что тебя Снежная ведьма заколдовала. А потом этот вихрь... Чёрт, я успел только подумать, что прикоснулся к самому Северу. – Послушай, ты должен! Должен их увести дальше отсюда, как можно дальше. К морю! Иначе, когда всё начнёт меняться, их не спасти, Дэвид! – он хватает Дэвида за плечи, встряхивая, вкладывая всю суть своих слов в это действие, глядя глаза в глаза. Роланд где-то за спиной хлюпает носом. Мэрион вздрагивает, ойкнув. Зрачки Дэвида на секунду расширяются, заполняя всю радужку, и быстро сужаются до крошечных точек – его отбрасывает, словно от удара током. Сердце Робина колотится в груди с утроенной силой. Дэвид только что всё увидел сам... Схватившись за голову, мужчина медленно отступает, не сводя с Робина ошеломлённого взгляда. – Нет. Нет. Нет. – Уводи, – одними губами сказал Робин. – Эмма? Как он это сделал. Откуда он мог знать? Боже! – Дэвид упирается спиной в бок коня Робина и оглядывается. Всё внимание людей во дворе приковано сейчас к ним. Гнетущая тишина звенит в ушах, но перед глазами всё ещё стоит то, что он увидел, когда гнев и боль Робина или не Робина, всего мироздания, вдруг вплеснулись в его сознание. Люди пьют, испивают этот мир до дна, магией наполняя свои вены. Он видит, как рухнул мир великанов, как продал за мешки, полные камней, свою Королеву Эренделл, как гниёт в болотах последний из каменных троллей, как ведомый добром воин убивает последнего огра, как отчаянно цепляется за жизнь изуродованный огнём древень... А в глубине гор, над полумёртвой Снежной Королевой склонился демон во плоти, Тёмный, вливая по капле зелье истинной любви. По капле, и вот уже последняя, а жизнь не возвращается: потоки магии бегут по венам осязаемо и исчезают, уходя в небытие. На его глазах гибнет волшебник, сильный мира сего, недосягаемый. И когда обескровленное лицо теряет последнюю искру, вой Тёмного заполняет собой сумрак ночи. Земля стонет под ногами и дрожит. Едва уловимым движением демон вбирает ладонью крошечную искорку и опускает в сосуд. И клятва. Не сделка, чёрт возьми, клятва на последнем выдохе... А войско во главе с Белым Рыцарем уже штурмует замок последнего Мага, последнего оплота вселенского, непонятного, необъяснимого и такого недоступного, но желанного магического Зла. Бастионы рушатся, и в мире не осталось ничего. Последняя песчинка пыльцы падает в суму, и кузницы магического оружия останавливают свои меха... – Он... – Это последний шанс... – уже не нужно ничего объяснять, и Робин знает это. Он отступает, давая Королю дорогу. Дэвид уже бежит к воротам, попутно отдавая приказы гвардейцам. – На восток! Бросайте всё и двигайтесь на восток! Скорее! Робин ещё раз, последний, обнимает сына и прижимает к себе жену. Ту, что не любила его никогда, но которую любил он. Любил как умел, любил как мог. И она дрожит в его руках, и кажется, что всё, что было до, не имеет значения. Она шепчет ему что-то, но не слова любви. Её слёзы остаются на его щеках, и он знает, что в них нет ни капли любви. – Робин... – грудь сжимает в невидимых тисках. Но сейчас она не может дать ему того, что отгоняла от себя все эти годы. Не сейчас. Но уже и никогда. Он вручает их кому-то из гномов, и их увлекают за собой к воротам. Но руку отпустить – выше её сил. Он знает, что она никогда его не любила, но она жила им всегда, жила благодаря ему, ради него. Она живёт им. И нет ни грамма любви в этом приземлённом чувстве единства. Она не вышивала на своих платках его инициалы, они выжжены в её душе огнём леса. Она не плела ему венки на день солнцестояния. Они были обвенчаны грустью леса... Дэвид, подстегнув крайнюю ослицу, запряжённую в повозку гномов, разворачивается и бежит в замок следом за Робином. Земля дрожит уже почти постоянно, меняется лишь сила толчков. Замок стонет, крепостные стены гудят. Они вдвоём заходят в залу, где остались Снежка и Генри, и Румпельштильцхен. Белоснежка так и сидит на полу рядом с "одержимым" Генри с чистым листом наготове. Весь пол вокруг них усыпан рисунками. Регина держит в руках сердце. Сжимает. Робин с кинжалом Тёмного. Регина на руках Румпельштильцхена. Эмма... Дэвид замирает, разглядывая рисунок, а потом замечает остекленевшие глаза Снежки. Её трясёт, и рыдания её беззвучны: она плачет без слёз, прижимая рукой к груди один смятый лист, и он не для Генри. – Мы должны идти, – ладонью проведя по её волосам, говорит Дэвид. – Что это, Дэвид? – она отрывает от себя рисунок и показывает мужу. – Почему она тут такая? Сердце сжимается, когда он видит свою дочь на полу одинокой комнаты, опутанную ремнями, с невидящим взглядом, измученную. Он оглядывается в поисках помощи на мага, но тот уже целиком и полностью внимает Робину. – Мы должны идти, всё гораздо хуже, Снежка. Нам остаётся только верить им, – он указывает на Румпельштильцхена. – Но Генри... – тут же перебивает его Белоснежка. – Генри останется тут, – вмешивается Робин. – Нет, – и вмиг тихая Белоснежка превращается в загнанную волчицу, вцепившись в рукав ребёнка. Дэвид аккуратно пытается поднять её на ноги. Она вырывается и затравленно смотрит на них, шумно выдыхая, переводя вгляд с Дэвида на Робина, с Робина на Румпельштильцхена и обратно на Дэвида. – Что происходит?! Я спрашиваю, что, чёрт возьми, происходит?! Где моя дочь? Что с моим внуком, чёрт бы вас побрал! Дэвид! Дэвид, он говорит, что Эмма не из нашего мира, что она нам не дочь! Ты слышишь?! Ты! Слышишь?! Не трогай меня! Она вырывается с утроенной силой, когда после молчаливого кивка Робина Дэвид вдруг одним движением сгребает её охапку и закидывает на плечо. Она бьётся, как птица в силках, бьёт его по плечам, спине, даже как будто кусает. Он же только крепче держит её в своих объятиях, направляясь к двери. – Не оставляй его с ними! Они уже убили их! Дэвид, они убили Регину. Не смей оставить им Генри, – кричит Снежка, извиваясь всем телом, пока он тащит её. Робин сразу захлопнул за ними дверь и задёрнул засов, как только Дэвиду удалось вырваться в коридор. – Зачем? Зачем ты это сделал? – сползая по двери после тщетных попыток ворваться обратно, после того, как он её отпустил, тихо спросила Снежка. – Он остался там один. – Так надо, верь мне, – Дэвид сел напротив, оперевшись спиной о стену. – Это всё очень сложно. – Что может быть сложнее того, что обезумевший Тёмный забирает ребёнка и говорит, что ребёнка вроде как и не существует вовсе, что вообще ничего не существует и мы – не мы? Он безумен, Дэвид, и ты, видимо, тоже сошёл с ума. – Сам мир сошёл с ума, Снежка. И это правда. – Что правда? – Правда, что этот мир мёртв. Правда, что это мы его уничтожили. Правда, что Тёмный пошёл на невероятный ход. Правда, что Эмма и Генри не из этого мира. И Регина. – Регина? – Всё это было игрой. И скоро ты тоже это поймёшь. Робин, или то, что сидит внутри него, не знаю, показало мне, что есть на самом деле. Показало, что мы наделали. Мы гнались за... да не понятно за чем мы гнались, истребляя всё, что с лёгкой руки относили к злу. Мы, не ты и я, мы – люди, разрушили суть этого мира, уничтожив то, что было его основой, – магию. Начиная с великанов и заканчивая пыльцой. Использовали всё и... всё! – Неееет. Эмма – наша дочь, она – Спаситель, она победила Проклятие, она... – Он показал нам, что могло бы быть, будь мы немного умнее. Это всё иллюзия, Снежка. Только Эмма всё равно останется нам дочерью, но она не отсюда. И да, она – Спаситель. Он забрал у неё главное: Генри и Регину, чтобы, спасая их, она спасла и нас, тех, кто этого по сути и не заслуживает. Идём, – сказал он, поднимаясь, – мы должны идти, это не наша битва. Мы должны лишь помочь нашим людям выжить. Тёмный дал нам второй шанс. – Второй шанс... – проговорила Белоснежка, тоже поднимаясь. Гул Земли усиливался тёмными коридорами, когда по ним бежали Король и Королева. Король, обретший седины раньше времени, и Королева, не верящая порой себе, но верящая Королю безоглядно. Второй группой они покинули двор обители Румпельштильцхена, собрав всех, оставшихся в покоях замка, в том числе и Бёлль, сомневающуюся, сопротивляющуюся, но так же в итоге смирившуюся со своей судьбой. Следом за ними стены замка сложились после особо мощного толчка, перевернувшего даже повозку, запряжённую той самой ослицей, что подстегнул ещё во дворе сам Король. Дэвид, одной рукой придерживая свёрток с сыном, пришпорил коня, было взбрыкнувшего под напором стихии, и поводьями направил на восток. На восток.