Не потому, что от него светло

      Я просыпаюсь от того, что солнце бьёт в глаза. Пытаюсь отвернуться, зарыться лицом в подушку, но жаркие солнечные лучи нагревают затылок и сон уходит. Открываю глаза и вижу французское окно, занавешенное лёгкой белой тканью и выходящее в зелень, пронизанную солнечными бликами. Пытаюсь вспомнить, где я, но после нескольких минут напряжённых размышлений со страхом понимаю, что даже не знаю, кто я. Смутные обрывки воспоминаний проносятся в голове, но я не могу вспомнить ничего конкретного. Это настолько неприятное открытие, что я чувствую, как пульс подскакивает, и выхожу на воздух, чтобы продышаться.       Неправдоподобно яркая зелень: аккуратно подстриженные кустарники, высокие пальмы с тёмно-зелёными листьями, шуршащими на ветру, клумбы с цветами, названий которых я не знаю. И сразу же за кустами — пляж. Я не могу устоять от искушения пройтись по пляжу, песок мелкий и рассыпчатый, он мягко продавливается под моими ступнями, и это такое приятное ощущение, что я начинаю успокаиваться. Волны ритмично накатывают на берег, я сажусь у самой границы сухого и мокрого песка и просто пытаюсь расслабиться. Знаю, что за моей спиной здание, просвечивающее белым сквозь пышную зелень, но я пока не готов обследовать его: собираюсь с силами. Но всё же оборачиваюсь и кидаю взгляд назад. И вовремя, потому что от дома быстрым шагом ко мне направляется парень.       Он в белых шортах, одна рука от плеча до запястья покрыта затейливой узорной татуировкой, тёмные волосы треплет ветер. Только сейчас обращаю внимание, что я в таких же тонких шортах. Встаю, ожидая, когда он подойдет. Пока разглядываю его, неожиданно делаю ещё одно неприятное открытие: реакция моего организма на полураздетого симпатичного мужчину слишком красноречива. Матерное ругательство срывается с губ. Незнакомец останавливается в зелёной зоне и что-то кричит мне, но я не слышу: сзади плещутся волны и шумят пальмовые листья. Тогда он начинает тыкать пальцем в землю, я опускаю взгляд и в ужасе дёргаюсь, падая на руки. Мои ступни довольно глубоко утонули в песке, да так, что сразу и не вытащишь. Я стою кверху задом, пытаясь выдернуть ноги из медленно и неумолимо засасывающего песка, но только паникую и потею, вдруг замечая, что пальцы рук тоже проваливаются в тёплую зыбкость.       Бросаю испуганный взгляд на парня, который скрывается во дворе дома, затем вижу, что он появляется с несколькими сложенными шезлонгами в руках. Подойдя ближе, он точным движением бросает один из них в моём направлении. Осторожно ступает на деревянные перекладины, которые вполне устойчиво держатся на песке, и укладывает между собой и мной ещё один шезлонг. Я понимаю, что он скоро меня выручит, но мои ноги погрузились в песок почти до колен из-за того, что я сумел высвободить руки и теперь всем своим весом ухожу в глубину. Третий шезлонг ложится близко от меня, но не настолько, чтобы я смог дотянуться без помощи.       Несколько секунд — и парень рядом, протягивает сильные руки, захватывает меня под мышками, а я цепляюсь за его шею, смыкая кисти в замок. Я никогда не отпущу его. Он тянет меня на себя, а я прижимаюсь к его груди из всех сил. Мы тяжело дышим и произносим какие-то слова. Давай-давай, держись крепче, не дёргайся, медленнее. Миллиметр за миллиметром я освобождаюсь из песчаного плена. Парень тоже потеет, капли пота стекают по его шее, облепленной влажными кудрями, а моё лицо так близко к нему, и я вдруг высовываю язык и слизываю солёную каплю, надеясь только на то, что он не почувствует это прикосновение. Наконец, с тихим чмоком ступни вырываются на свободу и мой спаситель падает спиной на деревянные перекладины, а я валюсь сверху, как куль с дрожащим желе. Я лежу на горячем теле и вдыхаю мужской мускусный запах, и мне не хочется подниматься, я готов дышать этим запахом бесконечно. Но я боюсь, что парень бедром почувствует мой интерес, поэтому приподнимаюсь, шатаясь от слабости, и помогаю подняться незнакомцу: — Спасибо тебе! Я бы не выбрался без твоей помощи. Ты меня спас. — Ты совсем идиот? Ты не видел, что песок засасывает? Сидит, морем любуется, а жопа наполовину уже утонула. — Я не видел. Я задумался. Пытался вспомнить, кто я такой и как здесь оказался. — Вспомнил? — Нет. А ты кто такой? — Тоже не помню. Я только проснулся, вышел, а тут ты… терпишь бедствие… Брюнет шагает к дому, перепрыгивая с шезлонга на шезлонг, пока не добирается до твёрдой почвы, я следую за ним: — Ещё раз спасибо, что не бросил меня одного погибать. Смотрит искоса, глаза карие, а ресницы такие пушистые, что прямо тень на щеках. Вообще, волос на нём много... — Пацан, ты бы не погиб. Зыбучие пески до конца человека не засасывают, обычно до пояса или груди. Но можно утонуть, если прилив случится, или звери нападут. — Откуда знаешь? — мы входим под навес террасы, и мужчина падает в большое плетёное кресло, устланное белыми подушками. — Слушай, рыжий, у нас что-то с памятью, но ведь с мозгами всё в порядке, правда? Меня злит этот высокомерный тон, я прохожу в дом и попадаю в просторную гостиную: диваны, круглый открытый камин, стеллажи с немногочисленными книгами и странного вида вазами. Дальше жилое пространство перетекает в кухонное помещение, оборудованное несколько старомодно, но очень уютное и красивое. На широком столе с каменной столешницей стоит кофейник и тарелка с несколькими крохотными румяными круассанами. Я тут же начинаю чувствовать голод. Беру кофейник, тарелку, цепляю на палец две чашки и выхожу к брюнету на террасу. Сгружаю добычу на столик, спрашиваю миролюбиво: — Кофе будешь? Он смотрит на меня так, будто пытается что-то вспомнить. От этого взгляда неуютно. Но он смаргивает и отвечает: — Кофе? С удовольствием. Я разливаю напиток по чашкам, беру один круассан — уже холодный, к сожалению, — и запихиваю его в рот целиком. Тут же давлюсь, сгибаюсь и выплёвываю себе под ноги вязкую кашицу. Брюнет непонимающе наблюдает. — Это не круассан, это вообще не еда. Чёрт, я не знаю, это пластилин, наверное! — я отплёвываюсь, пальцем отчищая нёбо от гадкой субстанции, — Что это такое?! Мужчина берёт круасанью подделку, крутит и нюхает, крошит пальцами: — Ты прав, это не тесто, это что-то несъедобное… Затем он начинает нюхать кофе. Макает в него палец и осторожно облизывает. Прислушивается ко вкусу во рту и повторяет эксперимент. Я не на шутку встревожен тем, что мои любимые круассаны — ага, значит, я их люблю, — оказались бутафорией, но меня завораживает трюк с облизыванием пальца, и я не могу отвести взгляд от влажных губ. — Это не кофе. Похоже на подкрашенную воду. Если не смотреть на цвет, — он закрыл глаза и сделал глоток из чашки, — то на вкус это обычная вода… Пойдём проверим, что там ещё есть.       Вытаскиваем всё из холодильника. Фрукты и овощи сделаны, вероятно, из цветного воска. Коробки с молоком и соком будто выпилены из цельного куска дерева. Сыр с запахом картона, кусок мяса без запаха картона, но который я не стал бы есть даже на пороге голодной смерти, настолько он странный. В кухонных шкафах находим сахар, обычный сладкий сахар, и соль с перцем, вполне похожие на настоящие. Брюнет выглядит озадаченным, он предлагает тщательно обыскать весь дом и прилегающую территорию, не пропуская ни единого закоулка: — Это очень необычное место, тебе не кажется? — Кажется. Зачем кому-то делать муляжи еды? — Дело не только в еде, пойдём, покажу. Я выхожу за ним через широкую стеклянную дверь, расположенную в другом конце дома, во внутренний двор, где вижу огромный бассейн и несколько лежаков и столиков под полосатыми тентами. Вокруг — буйные заросли яркой зелени, клумбы с цветами, кусты белых роз. Здесь жарче, чем на берегу моря. Дорожка, выложенная плиткой, ведёт за угол дома и, вероятно, заканчивается на пляже. Я понимаю, что именно отсюда он притащил шезлонги, когда спасал меня. — Смотри, видишь розу? Красивая такая… — Он безжалостно срывает бутон и суёт мне его под нос, — Чем пахнет? Правильно, ничем. Он сжимает и растирает бутон ладонями, и я вижу, как ошмётки, мало напоминающие живые лепестки, осыпаются с его пальцев. Он показывает мне руки, а к ним прилипло что-то явно не цветочное. Меня передёргивает. — И ещё. Твои шорты. Я плохо себя чувствую, от духоты кружится голова, но смотрю на свои белые шорты. Не понимаю, что я должен увидеть. — Сними их. Желая быстрее покончить с этой ситуацией и не задавая лишних вопросов, расстёгиваю пуговицу и ищу собачку молнии. Удивлённый, склоняю голову и рассматриваю ширинку — молнии нет. Шорты невозможно снять, не разрезая. Я пытаюсь представить, как их на меня надели, но из-за наклона кровь начинает шуметь в голове, и я покачиваюсь, едва не падая на брюнета. Он поддерживает меня за локоть и проводит в прохладную гостиную, где усаживает на кожаный диван. — А ещё мне хотелось бы убедиться, что ты — настоящий. — Что ты имеешь в виду? — Внутри тебя бьётся сердце и течёт красная кровь, или там пластилин и прочая гадость? Я осознаю его слова и взрываюсь: — Да пошёл ты! Хочешь меня раздавить? Я настоящий! У тебя самого шорты не снимаются! — Я слышу истерические повизгивания в своём голосе, но не могу остановиться. — Иди сюда, спасатель утопающих! Снимай шорты! Ага! — Я злорадствую, видя, как брюнет боязливо отходит от меня подальше. — Может, ты сам пластилиновый, откуда мне знать? Иди сюда, и мы проверим! Он смотрит жалостливо: — Успокойся, рыжий, я всего лишь неудачно пошутил. Я знаю, что ты настоящий. Ты… я тебя почувствовал, когда ты лежал на мне… Краска стыда заливает лицо, я раздражённо пытаюсь что-то сказать, потом передумываю и ухожу в свою спальню.

***

      Почти весь день провожу в комнате. Первым делом с интересом рассматриваю себя в большом зеркале. Да, короткие волосы с рыжиной, несколько веснушек, но не настолько ярких, чтобы дать мне прозвище «рыжий». Не сказать, чтобы сильно симпатичный, глаза мелкие, цвет малопонятный, зеленоватый. Брюнет мне кажется более привлекательным, чем я сам. Он не намного меня выше, но значительно массивнее и явно на несколько лет старше. Разбираю платяной шкаф, в котором оказывается много разнообразной одежды, сложенной красивыми стопочками. Большая часть имеет необъяснимые дефекты, которые мешают использовать вещь по назначению: отсутствие пуговиц и застёжек, странный размер, неприятная на ощупь ткань, которая тянется во все стороны, но затем не возвращается в нормальное состояние. Но кое-что можно надеть, например, штаны на резинке и белую майку. Странность происходящего пугает и злит. Я постоянно думаю, где я и кто я. Хочется поговорить с брюнетом, он кажется неглупым человеком, к тому же спас меня из песков. Иногда я слышу, как он возится в доме — то ли двигает мебель, то ли роняет что-то на пол. Вижу сквозь кусты, что он снова выходит на берег, разбрасывает по пляжу какие-то предметы, вероятно, пытаясь соорудить нечто вроде трапа к воде. Во второй половине дня его не слышно и не видно: или затих в своей спальне, или ушёл из дома.       Провожу инспекцию в роскошной ванной комнате, отделанной на первый взгляд белым мрамором, если не вникать в вопрос твёрдости поверхностей. А я не хочу в него вникать, потому что и так чувствую, что пальцы оставляют вмятины на мраморе. Шорты приходится всё-таки разорвать, чтобы сходить в туалет и помыться. Обнаруживаю, что воды в кранах нет, нет даже самих водопроводных труб. Всё вокруг — всего лишь прекрасная визуальная имитация реальности. Как очаг, нарисованный на холсте…       Выхожу в гостиную уже на закате. Меня гонит голод, жажда и желание увидеть живое человеческое лицо. Обнаруживаю брюнета в кресле на террасе: валяется с задранными на подлокотник грязными ногами, читает книгу и курит сигарету. Курит, не затягиваясь. На столе лежат бананы и какой-то оранжевый плод, названия которого я не знаю, под столом — ведро с водой, в котором плавает пластиковая кружка. Парень выглядит вполне доброжелательным: — Утренний кофе ещё остался, если хочешь. Снова шутит? — Нет, спасибо, я воды попью, — зачёрпываю из ведра, с наслаждением пью, чувствуя, как вода переливается через край кружки и мочит майку на груди, — А где ты нашёл бананы? Можно мне взять? — Бери, это я тебе принёс. Тут за бассейном лес, я погулял немного. С голода мы не помрём, но жрать хочется адски. Нашёл сигареты, вот курю, чтобы голод притупить. — Ты не затягиваешься. — Если затягиваться, то кашляю. — Если не затягиваться, то голод не отобьёт. — Тогда ладно, — тушит окурок в блюдечке, кривясь от попадающего в лицо дыма. Очевидно, он некурящий. Я съедаю три сладких банана один за другим, пока он внимательно смотрит на меня, захлопнув свою книгу. Тянусь за четвёртым: — Значит, не всё здесь поддельное? Есть что-то и настоящее? — Угу. Я пытаюсь понять логику этого места. — Я тоже думал. Помнишь Буратино? Художник так мастерски изобразил очаг с котелком, что Буратино обманулся и проткнул носом полотно, — я проглатываю последний кусок и чувствую, что желудок наконец наполнился, но брюнет прав, жрать всё равно хочется, — Ты видел ванную? Она будто нарисованная, как с картинки рекламного проспекта. Но только ничего не работает, нет ни труб, ни сливных отверстий, мрамор на ощупь как резина. Это всё ненастоящее. Это какой-то нарисованный мир, где только визуальная красота имеет значение… Парень не отвечает, уставился поверх цветущих кустов на море, ритмично облизывающее песок. Я вытаскиваю из пачки, лежащей на столе, сигарету и прикуриваю от зажигалки Бик, вполне обычной. С неожиданным наслаждением вдыхаю горький дым и выпускаю его в небо широкой струёй. — Я курю! - сообщаю я, и брюнет понимает, о чём идёт речь. — Что ещё ты о себе узнал за это время? — Ну… рост около ста восьмидесяти… — Нет, это ты увидел в зеркале. Что ты узнал о себе такого, чего нельзя увидеть глазами? — А, это. Ну, я курильщик… — я задумался, — А, вот! Я люблю круассаны, как увидел их утром, так сразу почувствовал вкус во рту. Люблю море... Вспоминаю сегодняшнее утро и происшествие на пляже. Решаю утаить кое-какую информацию, но проницательный ожидающий взгляд прилипает к моему лицу, и я начинаю мямлить: — Есть ещё одна вещь, которую я узнал о себе, но это личное… — замолкаю и перевожу разговор на него, — А ты? — Что я? Хочешь спросить, гей ли я? — Нет! — едва не захлёбываюсь дымом от такой трактовки моего вопроса. — Я спрашиваю, что ты узнал о себе? — Что за бурная реакция? Утром убежал, сейчас вспыхиваешь. Не хочешь это обсуждать — не надо, но я готов ответить на любые вопросы… — Не хочу обсуждать. — Тушу окурок и откидываюсь в своём кресле. Солнце зашло, с моря потянуло прохладой. — Ладно… Я тоже кое-что узнал о себе. Я не курю. Я не вегетарианец. Побаиваюсь ходить по песку. Хорошо лазаю по деревьям. Брюнет встаёт и скрывается в тёмной гостиной, откуда вскоре появляется с бутылкой коньяка и стопкой пледов. Кидает мне два пледа, из тканой пластмассы, судя по звуку, с каким они падают мне на колени. Но это лучше, чем мёрзнуть в одной майке. Сам он подтаскивает своё кресло поближе к моему и тоже укутывается. Начинает откупоривать бутылку: — Выглядит как коньяк, но я не проверял. Взял бутылку в баре около бассейна. Кстати, бассейн настоящий, можно плавать, но я решил пить из него, если ты не против. Другой пресной воды в округе нет. Кошусь в сгущающихся сумерках на ведро с водой и киваю. Парень, наконец, вытаскивает плотно притёртую пробку, и вокруг нас разливается густой аромат. Только тут понимаю, что не чувствую запаха ни многочисленных цветов, ни моря, ни водорослей. Только запах двух людей и тёплый аромат коньяка. Брюнет довольно хмыкает и делает глоток из горлышка, морщась от крепости алкоголя, словно трезвенник. Я протягиваю к нему руку и получаю приятно увесистую стеклянную бутыль, такую замечательно настоящую. Набираю коньяк в рот и держу, прежде чем глотнуть. Восхитительно обжигающая волна охватывает желудок, и я даже прикрываю глаза от удовольствия. Сообщаю, как большой секрет: — Я люблю коньяк. — Ты часто говоришь слово «люблю». Люблю то, люблю это. В голове начинает шуметь. Четыре банана не могут препятствовать быстрому опьянению, а я добавляю ещё пару глотков. Сладко улыбаюсь своему собеседнику и спрашиваю: — И что с того? У тебя с этим словом какие-то проблемы? — У меня проблемы с голодом, холодом, потерей памяти и ориентированием на местности. Надеюсь, завтра ты не будешь прятаться в своей спальне, а поможешь мне обследовать остров. — Остров?! — Похоже на то. Мне нужна твоя помощь, чтобы обшарить всё здесь, — он берёт со стола бутыль и отпивает немного. — Надо же как-то выбираться отсюда, придумать план побега из этого нарисованного рая… Смотрел «Лост»? — Смотрел! Классный сериал! Ты думаешь, мы потерпели авиакатастрофу? — Я думаю, что курили сценаристы «Лоста»? — смотрит на меня задумчиво блестящими от алкоголя глазами и добавляет: — В этом месте нет никакой логики. Полное ощущение, что я нахожусь внутри мира, выдуманного обкуренным художником. Это так… — он подбирает подходящее слово, а я уже пьяный и хихикаю: — Возбуждает? Брюнет разглядывает меня. Мне кажется, он впервые разглядывает меня с головы до ног так открыто, и этот тёмный взгляд заставляет проглотить последний смешок. Он замечает, что я напрягся, и расплывается в понимающей улыбке: — Ну-ка, верни мне бутылку. Я думаю, тебе на сегодня хватит, — и отвратительно усмехается.

***

      Просыпаюсь от жажды несколько раз за утро, но не нахожу сил идти на террасу к ведру с водой, поэтому снова погружаюсь в дремоту. Солнце снова светит в лицо, и я пытаюсь спрятаться от него, перевернувшись на живот. Но сознание уже пробудилось и рисует картинки недавнего прошлого. Трасса «Скандинавия», почему-то проносящаяся над головой. Запах бензина. Безжалостно-яркий свет нескольких солнц сразу, и — стремительное скольжение в темноту. И сразу же, спустя один взмах ресниц — обычное одинарное солнце сквозь белые летящие занавеси. Шум моря и ноги, утопающие в песке, и я — слизывающий солёную каплю с Михиной кожи.       Мне хочется умереть прямо здесь и сейчас. Мычу, как от боли. Я натворил что-то страшное и уверен, что Миха никогда меня не простит. Обкуренный сценарист. Бездарный художник, не сумевший создать правдоподобную реальность. Придурок, способный увидеть и нарисовать только внешние очертания вещей, но не их настоящую суть. Это благодаря мне мы в этом недоделанном раю, в этой кошмарной подделке с пластилиновой едой, розами-слизняками и унитазами без канализации. И тут я вспоминаю, что по правилам, которые я придумал для этого мира, покинуть его сможет только один из нас. Обмирая от страха и чувства вины, встаю и прохожу на террасу. Краем глаза замечаю, что на кухонном столе стоит блюдо с румяными круассанами и кофейник, наполненный доверху. Разумеется, новый день — новый завтрак для райских постояльцев. Тёплые от солнца плитки пола согревают босые ступни. Я готов принять любую кару за свою глупость, ревность и мстительность. Я ищу человека, который определит меру моей вины и накажет меня. Миха, где ты? Я ищу на террасе. На пляже у моря. У бассейна. В его спальне. Во всех кладовках и туалетах. Везде.       Закуриваю. И плакать бы надо, но робкая глупо-радостная мысль трепыхается в груди: если его нет здесь больше, то, господи, он же любит меня.