Проект "08139"

Состояние, в которое все это время был погружен Джеймс, было чем-то новым для него. Он еще никогда не ощущал себя так, будто находился где-то за пределами своего тела, в какой-то тяжелой невесомости. Не было четкого ощущения того, что это он сейчас сидел на полу перед закрытой дверью, отдаленно слушая разговоры Лили, Лейсли и Криса, сидящих в гостиной. Руки сами тянулись за сигаретой, сами поджигали ее, губы сами обхватывали ее, а легкие сами вдыхали этот дым. Взгляд был приковал к двери и практически ни на секунду не отрывался от нее. Усталый болезненный взгляд и тихие, но тяжелые вздохи, разбавляющие тишину в этом коридоре. Джеймс никогда не чувствовал себя так, хотя он смог побывать уже практически во всех состояниях. Он никогда не чувствовал себя таким далеким жизни, где-то вне времени, не ощущая, сколько прошло часов и сколько еще остается. Его память сама прокручивала какие-то странные отдаленные моменты. Те, которые были два или полтора месяца назад. Он не спеша вспоминал каждый день, проведенный вместе с Эваном, пытался понять, когда именно стал чувствовать к нему все это, когда именно он его полюбил, когда понял, что жизнь без него уже не будет такой волнующей, страшной, но одновременно очень счастливой, насыщенной событиями и чувствами. Без него уже не будет этих эмоций. Когда это все случилось? Джеймс вспомнил, как Эван сказал, что влюбился в Джеймса сразу же, как только увидел его, увидев в нем своего спасителя. А Джеймс? Он же не мог влюбиться в него сразу, он же его не знал тогда, да и сам Джеймс помнил, что Эван поначалу как-то странно выводил его из себя. А может, это и есть любовь? Может, просто сам Джеймс подсознательно пытался отвергнуть ее, убедить себя в том, что это неправда, именно поэтому злился, язвил, пытался его задеть. Причем делал это специально, обдуманно, ему очень хотелось заставить Эвана чувствовать себя неловко, неудобно, обиженно, виновато. У него этого не выходило, но он все равно пробовал, просто в какой-то момент он перестал это делать, поняв, что вместо всех этих обидных фраз, толчков, оскорблений можно проводить с ним время намного приятнее. Ведь он тоже человек. Его можно держать за руку, касаться пальцами его лица, смотреть, как он спит, целовать его. Его можно было сжать и услышать тихий, но одобрительный хрип, почувствовать, что он - человек, и он рядом. И с ним никогда уже не будет одиноко, с ним уже никогда не будет этой тупой зависимости, как у него было с Ленцом. С Эваном было все как-то по-другому. В тысячи. В м.и.л.л.и.о.н.ы раз приятнее. Пока тело Джеймса ощущало эту тяжелую невесомость, а глаза медленно слипались и слезились, его подсознание поймало мысль о том, что это очень глупо - отдавать жизнь за любимого человека. Он ведь любимый человек. Он ведь тоже тебя любит, и у него не будет смысла или желания жить дальше без тебя. То есть, ты умираешь, чтобы он продолжал жить один. И в чем смысл? Раньше Джеймс думал, что любит Эвана так сильно, что, если бы его спросили, он бы без раздумий отдал свою жизнь ради него. Сейчас же Джеймс подсознательно понимал, что нет, он ошибался. Он любил Эвана и именно поэтому не умер бы, оставив его одного здесь, без себя. - Именно поэтому ты не можешь так просто бросить меня, - шептал Джеймс, прикрыв глаза рукой и выдыхая белый дым. Лейсли смотрел на него. Конечно, он знал, что Джеймс не бросит курить. Это привычка, он думал, что так успокаивался. Но на самом деле... каждый раз, когда он доставал сигарету, он осознавал, что все слишком плохо, чтобы не курить. А тем временем Джеймс безудержно пытался убедить себя в том, что он бросит курить, если Эван выживет. Обязательно бросит, ведь тогда у него появится желание и стимул это сделать. Ощущение невесомости нарастало с каждой минутой, руки перестали трястись, тело Джеймса полностью успокоилось от какой-то безнадежности и внутренних метаний. Только сердце билось громко, четко, а, когда Джеймс думал о плохом, оно отчаянно пыталась проломить грудную клетку. Разговоры становились все тише и тише, свет все тусклее и тусклее, звуки за дверью тоже, казалось, стихли. Джеймсу было страшно поднять голову, он больше не слышал, как его сердце отдавало удары. Дыхание затаилось, сигарета застыла в пальцах, и белый дым, струящийся из нее, размывал перед Джеймсом видимость. Все вдруг в один миг прояснилось. Прошло четыре с половиной часа операции. *** Вероника вышла из-за двери уже с оголенными руками, сняв при этом маску с лица, оттянув ее на подбородок. Ее усталые глаза еле глядели впереди себя, тушь немного осыпалась, будто она растирала глаза руками. Из-за двери, которую она быстро закрыла, пахло чем-то теплым, но противным, металлическим. Джеймс быстро уловил этот запах и медленно сглотнул, подняв глаза на Веронику. Ленц замедлил шаг и взглянул на девушку с каменным выражением лица холодными, выжидающими глазами. Джеймс умоляюще смотрел ей в лицо, а она будто назло все не хотела опускать свои глаза на него. - Он жив, - после недолгой паузы сказала Вероника, кивнув. Каменные лица присутствующих быстро смягчились, на лице Лили появилась улыбка, а Эдриан даже издал смешок, чуть не захлопав в ладоши. Вероника и сама быстро улыбнулась, взглянув на это и привалившись спиной к закрытой двери. Джеймсу казалось, что все эти часы из него вытаскивали все его оголенные нервы, натянув их просто до предела, все продолжая натягивать и натягивать с каждой минутой все сильнее. И сейчас все они разом лопнули. Каждый нерв порвался одновременно с другими, отпустив сердце Джеймса дальше биться, а легкие дышать. Он прикрыл глаза и закрыл лицо руками, судорожно вздохнув и почувствовав, как ладони обжигают слезы. Слезы какого-то тупого облегчения, но горькие слезы. Ему казалось, будто бы он всегда держал их в себе, а сейчас плакал впервые. Их было много, они были большими, а плечи Джеймса затряслись, дыхание стало неровным, всхлипы громкими. Ленц взглянул вниз на сидящего на полу Джеймса и опустил руку, погладив его волосы на макушке, улыбаясь чему-то своему устало, но облегченно, ведь Эван был жив. - Операция прошла... нормально, - пролепетала Вероника, растерянно на Джеймса взглянув. - Пластины больше нет, вместо нее больно большая рана… впрочем, это из-за нее операция длилась так долго. Мы не ожидали, что все будет... так, пришлось очень долго останавливать кровь и накладывать швы. Его состояние было нестабильным, слишком нестабильным, - Вероника устало вздохнула, стирая рукавом со лба капельки пота и оттягивая ворот халата, дергая им, будто бы ей было душно. - А сейчас? - спросил Роуз, серьезно на Веронику взглянув. Из-за двери вышел Джулиан, тоже сняв маску и страшными, большими и потерянными глазами осмотрев всех, кто встречал его взглядами. Лили даже усмехнулась: он смотрел на них так, будто за дверью шла война трансформеров или он только что побывал в Нарнии и говорил с Асланом. Теперь облегченно вздохнул и Роуз, чуть улыбнувшись и кивнув Джулиану. Казалось, он был без чувств. Такой потерянный, уставший, поведавший что-то ужасное, чтобы сейчас с кем-то говорить. - Сейчас все вроде бы в порядке, стабильно. Он отойдет от наркоза где-то через час или два, поэтому Магуайер не спешит уезжать сейчас, ему надо посмотреть, что будет, когда он очнется, - устало сказала Вероника, будто ненавидя то, что ей приходится это говорить. - Можно к нему? - каким-то охрипшим голосом спросил Джеймс, медленно поднимаясь спиной по стеночке, вставая на ноги и одергивая свой свитер. Вероника взглянула ему в лицо. Слез будто не бывало, только глаза блестели, выдавая его, а щеки и веки были красными и мокрыми. Брикс покачала головой, снова вздыхая. - Лучше, чтобы его никто не трогал сейчас, он должен очнуться. Никто не знает, что будет с ним потом... - Но операция ведь прошла успешно... - проговорил Джеймс, глядя на Веронику выпытывающими страшными глазами. - Да, конечно, но, Джеймс, мы не можем утверждать, что все будет хорошо потом. Нужно, чтобы он также успешно отошел от наркоза и пришел в норму. Ты сможешь зайти к нему, когда он очнется и его осмотрит Магуайер, - Вероника вздохнула, расстегивая халат и разминая уставшие плечи. - Мне нужно воды... - пролепетал устало Джулиан, плавно, как призрак, пройдя мимо Вероники и Джеймса, обходя Ленца и сталкиваясь с Роузом, который остановил его за плечи. - Я с тобой, - шепнул он, обняв его за шею и поморщившись от какого-то противного и врачебного запаха. - Джеймс, лучше иди спать. Вам всем нужно поспать, я знаю, - она перевела взгляд от Джеймса на Ленца, Лили, Уилла, Эдриана и Криса. - Ты права, я уже тела своего не ощущаю. Странно, ведь время детское, - Крис поморщился, прихватив зубами кольцо в губе. - Да... - пролепетала Вероника, прикрыв глаза, - быстро устаешь от всей этой атмосферы. Это вы еще там не присутствовали. - Я не усну, - обреченно заключил Джеймс, поникнув плечами и опустив голову. Ленц взглянул на него ласковым, но сдержанным взглядом. - Не будешь же ты всю ночь сидеть тут. Ничего не изменится, Джеймс. Все, операция пережита, самое трудное позади. Он очнется, и вы снова увидитесь, тебе лучше поспать, - сказал он, и Джеймс поднял на него глаза, как-то послушно кивнув. Тело не слушалось его, а разум отказывался верить в то, что там, за дверью, его Эван дышит. Он живой, и он очнется и может жить как прежде. Внутри него уже нет этой пластины, убивающей его. Он был свободен. Появилась какая-то малейшая надежда на то, что все будет хорошо. *** Вероника устало склонила голову и положила ее на спинку дивана, сидя боком и забравшись на него с ногами. Эрик почти сразу же, освободившись, устало пошел спать, крепко заснув, укрывшись одеялом практически с головой. То же сделали и Джулиан с Роузом. Джулиан вообще был не способен что-либо говорить, пояснять, рассказывать, поэтому Роуз просто отвел его наверх, уложив спать. Нойманн тоже удалился, обменявшись с Вероникой какими-то странными, доступными только им взглядами. Магуайер остался в малой гостиной вместе с Эваном, просто сидя за столом и что-то записывая в папку Вероники, иногда бросая взгляды на лежащего впереди Эвана, который еще не очнулся. Казалось, молчал весь дом, будто пройдя какую-то личную войну или страшный бой. Но это было не так. В гостиной, где горели только три торшера по углам комнаты, а ночь уже просилась в окно, из-за чего было темно и тускло, слышался тихий, взволнованный шепот. Веронике не спалось, она не могла спокойно пойти спать, как ее будущий и измотанный муж. Она тоже была измотана, но сердце ее отчаянно билось в груди, а губы были искусаны просто до предела. Лили всегда была совой и вела ночной образ жизни преимущественно, поэтому тоже осталась внизу, как и ее брат, который по просьбе Вероники и спустился сюда. Уилл и Эдриан тоже не спали. Уилл не спал, потому что хотелось побыть с Лили, рядом с которой он устроился в кресле. Эдриан не спал из-за того, что боялся пропустить что-то очень важное, ведь, если Вероника не пошла спать, это что-то значило. Чутье не подвело его, молодая Брикс решила поделиться несколькими деталями прошедшей операции. Предполагаемо с Ленцом, но людей как-то само собой стало больше. Джеймс их не слышал. Он сидел в кухне один, включив подсветку на барной стойке, выпивая уже вторую кружку кофе, смотря на свои пальцы, сидя в полной тишине, иногда вздыхая и дергая ногой. Он не слышал разговора, что был в гостиной, но они все равно говорили шепотом. - Я никогда не видела Эрика таким сосредоточенным... - устало пролепетала Вероника, качнув головой. - Правда никогда. Должно быть, это была самая тяжелая операция в его жизни. Да и в моей тоже... - Слава Богу, что она уже «была». И никогда не повторится, - прошептал Эдриан, медленно переведя глаза куда-то позади Вероники, на стоящий в углу торшер. Вероника тоскливо смотрела на подушку дивана, чуть выпятив губы. - Самое сложное в этой операции было то, что, начав ее, нельзя уже было останавливаться. Как только механизм был запущен, останавливаться, прерываться или обрывать все нельзя было. Каждая секунда, которую мы могли потерять впустую, могла оказаться решающей. На самом деле, это жутко страшно. Я всего лишь ассистент и почувствовала на своей шкуре, насколько это тяжело. А они? Магуайер и Эрик стояли над ним все эти четыре часа, не отвлекаясь ни на что другое. Они продолжали сохранять спокойствие и оперировать его, даже когда Эван... когда он... - шепот Вероники стих, а на ее лбу появились еле заметные морщинки. Ленц посмотрел на девушку, заметив, как плотно сомкнуты ее губы. Он качнул головой и тихо вздохнул, тоже шепнув: - Когда он... что, Вероника? Девушка дернулась и подняла стеклянные глаза на Делайта, немного округлив их и страшно посмотрев ему в глаза. - Я три раза думала, что пришел конец, понимаешь? Его сердце останавливалось три раза, три раза я слышала непрерывный, страшный, монотонный, пикающий звук, - ее шепот стал сорванным и трудным, будто что-то мешало ей говорить. Лили, опешив, взглянула на Веронику, чуть приоткрыв губы. Уилл качнул головой, настороженно переглянувшись с Эдрианом совсем случайно. Лейсли тоже был то ли в шоке, то ли просто слишком удивлен. В отличие от Ленца, который всегда сохранял спокойствие. - Боже мой, - пролепетала Лили, сглотнув, - Эван умирал... - Несколько раз, - утробно проговорила Вероника, тут же дернувшись и перейдя обратно на шепот. - Это ужасно, правда. Его сердце билось, билось, а потом все тише, тише, и тут так... - она выставила указательный палец вперед, нарисовав им в воздухе горизонтальную линию, изображая кардиограмму. - Остановилось. Я стояла рядом, смотрела на этот аппарат, потом оглядывала Эрика или Магуайера, а они все не отрывались, оперировали. А я видела, как растерянно захлопал ресницами Эрик и как он вздыхал, все ожидая, что сердце забьется опять. Им нельзя было отрываться... - И кто приводил его в чувства? - спросил Эдриан слишком громко. Лили взглянула на него, двинув бровями, и Лейсли прикрыл рот рукой, осекшись. Вероника вздохнула, прикрыв глаза. - Я. И Джулиан. Господи, как пугался в эти моменты Джулиан, на его лицо было смотреть страшнее, чем слышать эти звуки. Но он такой... взрослый становился в эти моменты. Такой серьезный, становился профессионалом, знающим свое дело. Удивительно, как способны меняться люди, когда видишь их в их стихии. Мы приводили его дыхание и сердце в норму, и казалось, что все пойдет нормально, но нет - сердце останавливалось снова. И снова, - ее голос дрогнул, и она быстро сглотнула, покачав головой. - Один раз его сердце не билось минуту или больше. Вот это уже было страшно, я ощущала, как у меня начинали подрагивать пальцы, я видела, как на меня смотрит Джулиан и Нойманн, как судорожно вздыхает Эрик и как негромко шепчет Магуайер, смотря Эвану на лицо: «Давай же. Ну, давай». У меня так много пронеслось перед глазами, серьезно. Я будто не жизнь человеку спасаю, я будто жизнь человечеству спасаю. Эта ужасная ответственность, волнение и страх. Я никогда, никогда так себя не чувствовала. Такое ощущение, будто бы умирал очень близкий и родной мне человек, хотя он брат Эрика, а не мой, - Вероника открыла глаза и снова посмотрела в пустоту, качая головой. Все смотрели на ее блестящие глаза, чувствуя, как замирает сердце, а руки немного покалывает от страха внутри. Все было позади. Но эти слова Вероники будто возвращали всех на несколько часов назад и впускали в эту комнату тоже наблюдать за всем этим. - Я никогда больше не хочу чувствовать себя так. Правда, увольте. Это слишком. - Но ты же тогда сказала, что операция прошла успешно и все было хорошо? - сказал Уилл, скрестив руки на груди и чуть сузив глаза. Лили посмотрела на него, все еще держа губы приоткрытыми. Затем она покосилась на Веронику, облизнув их. - Не могла же я сказать Джеймсу, что операция имела риск сорваться в любой момент, а Эван одной ногой уже был в гробу аж три раза, - возмущенно шепнула Вероника, посмотрев каким-то серьезным взглядом на Уилла. Тот пожал плечами, закатив глаза. - А есть смысл от него скрывать? Я не сторонник таких вот «тайн». Он обязан знать каждую деталь. - Джеймс принимает слишком близко к сердцу все, что связано с Эваном. Сейчас же все в порядке, он медленно приходит в себя, и Джеймсу, думаю, не нужно знать, насколько все было плохо на самом деле, - парировал Ленц тоже шепотом. Уилл перевел глаза на него. - Может, вы и правы в какой-то степени, но я все равно считаю, что Кортвуд должен все знать. Да он же сам даже поверить не может в то, что все прошло так гладко. - Почему-то сейчас я согласна с Уиллом, - произнесла как-то немного растерянно Лили. Уилл самодовольно улыбнулся. - Например, на месте Джеймса я бы хотела знать правду, все детали, которые были. Даже такие страшные. Лучше знать все это, чем обманываться тем, что все прошло так круто. - Лили, Джеймсу и так хреново, - сказал Эдриан, взглянув на юную Делайт. - Ему сейчас нужно только одно - увидеть Эвана. И все. Вряд ли он сам хочет разговаривать на тему операции и слышать, что сердце Эвана останавливалось. Лили задумчиво взглянула на бывшего архивиста и тихо вздохнула, откинувшись спиной на спинку кресла и немного съехав вниз, потеснив Уилла. В гостиной повисло молчание, слышны были только тихие вздохи Вероники и тиканье часов, что стояли в холле. Стрелки этих часов медленно перевалили за четыре утра, но рассвет не спешил радовать глаз, дом по-прежнему стоял в полумраке. Лили медленно обернулась, заметив в проходе Джеймса, который снова подошел к двери малой гостиной и остановился возле нее, опустив руку на ручку. Она закусила губу и повернулась обратно, подняв глаза на Эдриана. - Может, вы и правы. *** - Я знал, что ты не дотерпишь до утра, - сказал Джеймс Магуайер, приподнимаясь со стула и собирая в кучу какие-то бумаги, закладывая их в папку. Джеймс медленно закрыл за собой дверь, усталыми и какими-то настороженными глазами взглянув на хирурга, которого чуть освещал свет тусклой лампы, стоящей на столе. Это был единственный источник света в этой, как теперь уже казалось, большой комнате. Джеймс сделал пару неуверенных шагов вперед, будто ступал не по твердому полу, а по чему-то очень легкому, во что можно было провалиться. Магуайер повернулся к нему, уперев руки в бока, и укоризненным взглядом взглянул на подростка, который выглядел очень растерянно, потерянно и устало. Но даже через усталость, несмотря на то что его немного трясло от холода и внутренней опустошенности, глаза его были живыми, блестящими, какими-то умоляющими. Хирург вздохнул, покачав головой и все продолжая смотреть в глаза Джеймса, которые видны были даже при этом слабом освещении. Кортвуд сделал еще один аккуратный шаг вперед и выглянул из-за плеча ученого, глядя вперед, на диван, который стоял рядом с окном и на котором, было видно, что кто-то лежал. У Джеймса в сердце что-то отлегло, но затем быстро кольнуло; он перевел взгляд на старческое лицо Магуайера, которое по-прежнему выражало укоризненность. - Ладно, в конце концов, он и сам спрашивал про тебя, - вздохнув, тихо произнес хирург, разворачиваясь к столу и сгребая документы и папку Вероники себе в руку. - Не тревожь его сильно, он только недавно очнулся, - Магуайер серьезно посмотрел на Джеймса, который, казалось, вообще его не слышал, глядя куда-то вперед, за его спину. Ученый вздохнул и, покачав головой, медленно вышел из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь. Джеймс обернулся на негромкий хлопок, а затем он понял, что остался в комнате один. Один с Эваном, который лежал на этом диване. Джеймс тряхнул головой и, протерев глаза, которые тянуло спать, пальцами, не спеша подошел к этому дивану, пройдя через всю комнату. Эван открыл глаза, взглянув на Джеймса, на самом деле широко открыть он их не мог, он по-прежнему находился в каком-то странном невесомом состоянии, боясь пошевелиться, потому что каждое движение отдавалось болью. Джеймс судорожно вдохнул воздух в легкие, глядя на своего Эвана, который как-то изменился за эти часы операции и ночь. Темные круги под глазами были глубокими и отвлекали внимание от его нешироко открытых, красных и слезящихся глаз. Дыхание было тяжелым и сиплым, Эван не мог вдохнуть глубоко или резко, он делал это слабо, иногда вздыхая так громко, будто задыхаясь. Одеяло было натянуто до груди, и поверх него лежали худые и тонкие руки Эвана. Но даже из-под одеяла Джеймс видел, как виднелись бинты и повязки, опоясывающие и перевязывающие его худую грудь. В вены были воткнуты иголки, а рядом с диваном стояла капельница, по которой медленно капало какое-то вещество. Тут же рядом стоял и кардиоаппарат, тихо пикая и показывая ломаными линиями пульс Эвана. Джеймс посмотрел на капельницу, а затем быстро придвинул маленькое кресло, что стояло рядом, к дивану, опустившись в него и продолжая смотреть на Эвана. Он любовался им даже сейчас, когда Эван, казалось, выглядел даже хуже, чем было раньше. Эван не отрывал от него глаз, а его губы, которые были раскрыты (дышал он ртом), чуть задрожали в вынужденной улыбке. - Джеймс, - прошептал слабо он, быстро моргая, не давая глазам сомкнуться. - Я здесь, - отозвался Джеймс, наклонившись к Эвану и одной рукой аккуратно убрав волосы с его лица, поцеловал его в лоб, надолго задержав на нем свои губы. У Эвана не было температуры. Более того, лоб его был прохладным, а от волос все так же вкусно пахло ягодами. Джеймс оторвался от него, но задержал лицо у его лица, вглядываясь в его красивые глаза. Эван еще сильнее приоткрыл губы, стараясь пошевелить головой, и Джеймс нагнулся ниже для удобства. Их губы соединились в поцелуе, таком медленном, аккуратном и нежном. Джеймс будто боялся сильно сжимать его губы, боялся разойтись и начать целовать его страстно и с напором, хотя он так хотел. - Джеймс... мне так плохо, - со стоном произнес Эван, снова судорожно вздохнув. Глаза его заблестели еще больше, и Джеймс пошевелил рукой, которая по-прежнему лежала у него на голове, пригладив его волосы и теплым взглядом смотря ему в глаза. Эван боялся, Джеймс видел. Он никогда не видел столько страха и волнения в его глазах, как сейчас. Пелена слез придавала его взгляду еще больше жалости и боли, и Джеймс не выдержал и отвел взгляд, продолжая зарываться пальцами ему в волосы. - Это из-за наркоза. Ты просто отходишь от него, поэтому так плохо, - сказал, нет, прошептал Джеймс, коснувшись пальцами его лба, почему-то все подавляя желание улыбнуться. Эвану было плохо, но Джеймсу хотелось улыбаться, несмотря на это. Потому что он был живым. Он лежал сейчас здесь, смотрел на Джеймса, говорил, как ему плохо... Он говорил, и это самое главное. - Нет, мне... мне так больно, черт возьми, мне кажется, что я не чувствую своего тела. Но... но одновременно я чувствую, как сильно болят руки и грудь... Черт, ее разрывает, - сорвавшись на шепот, произнес Эван, закрывая глаза и тихо рефлекторно всхлипывая. Губы его задрожали, как обычно бывает при рыданиях, но Эван не рыдал, трудно даже было сказать, что он плакал. Слезы просто застревали у него в глазах, и, когда он моргал, они скатывались на подушку по его вискам, оставляя мокрые дорожки. Слышны были только его всхлипы и страшное дыхание, сиплое, тяжелое. Если бы раньше Джеймс просто в шоке бы ушел, лишь бы никогда не видеть его таким больным и никогда не слышать эти его стоны, всхлипы, жалостливый голос, то сейчас Джеймс ни за что бы не ушел. Он готов был сидеть с ним рядом всю ночь, все утро, день или недели, лишь бы самому видеть, что он жив, он дышит, и, если чувствует боль, это лишь подтверждает то, что он живет. - Ничего, - тихо шепнул Джеймс, все же улыбнувшись искренне и открыто, но Эван не увидел эту его улыбку, смотря в потолок сквозь пелену слез. - Это пройдет. Все пройдет. - Я смогу когда-нибудь встать? Смогу самостоятельно ходить или есть? Скажи, что это не навсегда, Джеймс, - умоляюще проговорил Эван, снова всхлипнув и переведя свои глаза на Джеймса. На самом деле, Джеймс никогда не видел глаза Эвана такими... другими. Совершенно не большими и красными, как раньше. Не глубокими и яркими. Нет, они не были светлыми и красивыми, как раньше. Но они были такими, будто бы он... будто бы он давно не живет. Маленькими, прикрытыми, тяжелыми, как у Уилла. Джеймс сглотнул ком, что застрял у него в горле, и потянулся, взяв его аккуратно за руку, что лежала у Эвана чуть ниже живота, переплетя с ними пальцы и чувствуя, что он его руку не сжимает вообще. - Конечно, пройдет, - заверил Джеймс, кивнув и тихо хмыкнув. - Я же тебе говорю, все пройдет. Ты поправишься, внутри тебя уже нет этой пластины. Тебе так плохо, потому что делали очень глубокий разрез, и внутри тебя швы. А еще тело в стрессе из-за наркоза. Все в порядке, так и должно быть, - уверенно сказал Джеймс, хотя он понятия не имел, как должно было быть на самом деле. Эван долго смотрел ему в глаза, после чего опять медленно моргнул, пара слезинок снова скатилась вниз. - Джеймс, послушай... - слабым голосом проговорил Эван, судорожно вздыхая. - Да?.. - Джеймс взглянул на его красивое, по-прежнему красивое лицо, чуть улыбнувшись и теперь уже увереннее сжимая его руку и пальцы. - Перед операцией... ты сказал... что любишь меня, - медленно, с паузами дольше обычного проговорил Эван, снова открывая свои страшные, слишком неживые глаза и глядя на Джеймса. - Ты же действительно сказал это?.. Мне же не послышалось из-за наркоза? - Нет, - шепнул Джеймс, покачав головой и дотронувшись свободной рукой снова до его волос. - Нет, я сказал, что люблю тебя, - губы Эвана вдруг дрогнули в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. - Хорошо... - прошептал он, снова закрывая свои глаза. - Я знал, что ты любишь меня. Даже без этих слов... но... слышать это было... ужасно приятно, - Эван опять растянул уголки губ, судорожно вдыхая ртом воздух. Джеймс тоже улыбнулся и, положив подбородок на ручку кресла, склонил голову чуть набок, наблюдая за ним, за его лицом, руками, дыханием. Это все было видно только из-за лампы, что стояла далеко, на столе. За дверью слышалось какое-то шебуршание, шаги, шепот, но никто так и не вошел. Джеймс и хотел, чтобы никто не помешал ему, чтобы никто не выгнал его, хотя он подсознательно уже прекрасно понимал, что никто и не сможет его выгнать. Пусть только попробуют, он же не уйдет. Теперь Эван был полностью его, пусть еще и зависел от помощи Вероники или Эрика, но он был только его. Операция позади, пластины больше нет, а боль... Его ведь чуть ли не вывернули наизнанку, боль по идее просто обязана присутствовать, ведь так? Джеймс всеми мыслями надеялся, что это так. Ведь так не хотелось, чтобы Эвану было хуже, чем было до этого. Ведь это неправильно, они боролись за его жизнь, и он должен был жить. - Я всегда буду любить тебя, - сказал Джеймс с легкой улыбкой на лице. Странно, но эти слова так грели мысли до того, как он их сказал, и теперь оставили такой сладкий и приятный привкус на его губах. Хотелось облизать их и почувствовать его еще раз. Как же приятно было говорить ему об этом. - Я тоже, - шепнул Эван, и Джеймс чуть вздернул брови вверх, ведь он думал, что Эван заснул или отключился, так неподвижно и спокойно он лежал, - всегда. Джеймс медленно растянул губы в улыбке, и глаза его стали живее обычного. Из них исчез холод и ирония, они перестали быть тяжелыми, смотрящими надменно, с издевкой. Он ласково, удовлетворенно, с улыбкой в глазах смотрел на Эвана, аккуратно погладив большим пальцем его костяшки, перебирая пальцами его пальцы. Он почувствовал, как Эван попытался сжать пальцами его руку и как у него поначалу не вышло. Затем слабые пальцы Эвана обхватили длинные и тонкие пальцы Джеймса, совсем ненадолго, но сильно сжав их. Рука Эвана начала подрагивать, и он отпустил руку Джеймса, позволив ему просто накрыть своей рукой его. Кардиоаппарат продолжал пищать не слишком часто, ведь сердцебиение Эвана было слабее, чем обычно, как и все его тело, и реакции, и движения, и даже взгляд. Эвану было слишком плохо, даже чтобы снова начать жаловаться Джеймсу, ему казалось, что он и слова выдать из себя не мог. Он только открывал губы и сипло вдыхал в себя воздух, с силой выталкивая его из легких, не имея возможности вздохнуть поглубже. Грудь разрывало изнутри, когда он выдыхал, а сама кожа, которая была обмотана повязками и бинтами, горела, будто бы ее обжигали кислотой. Когда он открывал глаза и смотрел в темный потолок, то перед ними начинали плясать какие-то разноцветные круги, а сама комната будто бы начинала размывать свои очертания. Становилось страшно, но Эван был не в том состоянии, чтобы чувствовать что-то, кроме боли и усталости. Поэтому он просто закрыл глаза и провалился куда-то далеко в какое-то странное состояние, где не чувствовалась боль, только слабость и невесомость, но он прекрасно знал, что не спит. Он слышал как-то приглушенно и отдаленно звуки кардиоаппарата и прекрасно знал, что Джеймс давно заснул, ведь его рука уже не сжимала руку Эвана, как раньше, но по-прежнему лежала поверх нее и приятно грела, не давая замерзнуть. *** Эти несколько дней прошли просто взахлеб, будто одни сутки. В доме Ленца поселилась какая-то безмятежность и покой, что бывало только тогда, когда он жил здесь один с прислугой. Магуайер уже уехал, проследив за Эваном эти пару дней и сказав, что его помощь уже не требуется. - Всю необходимую заботу Эвану обеспечат Джулиан и Вероника. Эрика я тоже попросил приглядеть за ним, если потребуется помощь. Вы можете звонить мне в любое время суток и по любым вопросам, - заверил ученый, беря в руки небольшой кейс и направляясь к холлу, на выходя из дома. Ленц, Эдриан и Вероника решили проводить его. - Мы не потревожим вас по пустякам, - заверила Вероника, сдержанно улыбнувшись хирургу. Он улыбнулся ей в ответ, на самом деле, он всегда улыбался только ей и Лили по возможности. - Надеюсь, что все будет хорошо, так что... - На самом деле, каждый из нас с вами понимает, что в любую секунду может случиться что-то непредвиденное, правда? Это отрицает только Джеймс, просто он очень рад, что сейчас Эван пытается держаться в стабильном состоянии, - проворчал Магуайер, покачав головой. - Состояние у Эвана и правда стабильное, но я бы не сказал, что оно хорошее... - Мы понимаем, - снова произнесла Вероника каким-то металлическим голосом. - Просто чтобы вы были готовы к трудностям или... ну, вы все понимаете, - снова проговорил ученый, обеспокоенно взглянув на девушку. Та сжала губы, тихо вздохнув. - Да, конечно, - снова таким же голосом произнесла она, - только от его организма зависит, как все будет дальше... Я буду продолжать вкалывать ему обезболивающее и ставить капельницы. Джулиан будет делать ему перевязки, но... но он практически не ест, вот что меня беспокоит. Мы пытаемся вводить питательные вещества через капельницу... - Вот только выдержит ли его тело все это? - вдруг спросил Эдриан, закусив губу. Вероника скосила глаза на него, убив взглядом. - Что? По-моему, вполне нормальный вопрос, вы им не задавались? - Эдриан оглядел Ленца, а затем взглянул и на Магуайера, приподняв брови. - Его организм очень пострадал... - задумчиво произнес он. - Я думаю, что все будет хорошо, если вдруг случится какое-то чудо и если до этого времени вас не найдет лаборатория, - обнадеживающе прохрипел он, тут же прокашлявшись. - А так вам придется бороться за его жизнь. Джеймс думает, что все закончено, но вы ведь понимаете, что это не так, верно?.. Вероника и Ленц одновременно кивнули, а Эдриан сузил глаза и упер руки в бока, закусив губу. - А что думает сам Эван? - вдруг спросил он, выгнув одну бровь. - Мне просто интересно, как на все это смотрит он. Я с ним не разговаривал, там практически все время сидит Джеймс... - Он и не отойдет от него, - усмехнулся Ленц, - он там даже ночует, так что... - Я думаю, Эван обеспокоен своим состоянием. Но я слышал, как Джеймс все время говорил ему, что все будет в порядке. Знаете, это ведь тоже правильный подход. Лучше успокоить его, чтобы он не тратил нервы зря, чтобы ему не было еще хуже, чем сейчас, - проговорил Магуайер, выставив указательный палец вперед. - А нам остается надеяться, что его организм справится. Нужно дать ему время, вот и все. Надеюсь, я больше вам не понадоблюсь. Ну, знаете... я это в хорошем смысле сказал, - ученый тихо посмеялся, и Вероника тоже улыбнулась, обхватив себя руками и пару раз кивнув. Магуайер уехал, и все эти дни без него прошли слишком быстро, сам Джеймс не успел понять, когда именно наступило одиннадцатое число, если только, как ему казалось, «вчера» была операция. Все посчитали нужным молчать, и Джеймсу, как и Эвану, не говорили о том, что Эван «умирал» несколько раз во время операции. Сам Джеймс хоть и выглядел уставшим, как всегда, глаза его приобрели какой-то живой оттенок. Он больше не пропадал и не уходил в себя, подолгу пропадая на балконе. Он практически все время сидел с Эваном в гостиной, ведь Вероника решила, что Эвану пока не стоит долго держаться на ногах, поэтому он практически все время лежал. А если ему что-нибудь было нужно, то Джеймс помогал ему дойти. Первые шаги были самыми сложными, потому что Эван всегда по привычке хватался рукой за грудь, но сейчас нельзя было этого делать из-за бинтов. Швы кровоточили. Повязки меняли несколько раз на дню, и это было очень болезненным для самого Эвана. У Джеймса разрывалось сердце, когда он все это видел. Хотел прикрикнуть на Джулиана, чтобы он был аккуратен в своих действиях, хотя Джулиан делал все по максимуму аккуратно и медленно. Был один плюс: приступы у Эвана прекратились. Он перестал падать в обмороки и кашлять кровью. Это не могло не радовать, но в то же время радоваться было нечему. Потому что появилось кое-что другое, что Джеймса приводило просто в лихорадочный страх… Эван просто не мог прийти в себя. Он продолжал выглядеть так же, как и в первую ночь после операции. Слабо, потерянно и устало. Его кожа уже отдавала каким-то сероватым оттенком, темные подглазники будто увеличились, а сами веки стали красными и будто прозрачными, такими тонкими, что видны были все капилляры, как и синие и голубые вены на его исхудалых руках. Сколько Эван весил, никто даже предположить не мог. Он худел с каждым днем, щеки и так были впалыми, а теперь вместе с подглазниками и красными веками это смотрелось жутко, Эвану хоть сейчас можно было сниматься в каком-нибудь фильме ужасов, играя призрака или мертвеца даже без грима. Кожа на пальцах натянулась, ногти стали слишком слабыми, как и сам Эван. Сам он не чувствовал н.и.ч.е.г.о. Ни разрывающей боли, что была раньше, ни привкуса крови во рту. Он постоянно чувствовал себя расслабленно и невесомо, будто бы он не лежал сейчас на диване, а парил в воздухе. Ему казалось, что он не чувствовал все тело, хотя свободно двигал руками и ногами, правда, без резких движений. Когда он говорил, у Джеймса сердце кровью обливалось, потому что его энтузиазм и любовь к разговорам никуда не пропала. Но говорил он медленно, хриплым голосом, часто переходя на шепот и делая большие паузы, чтобы передохнуть. Первые ночи он вообще задыхался, потому что нормально вдыхать воздух было очень тяжело. Поэтому Вероника ставила на ночь ему аппарат искусственного дыхания. И с ним он выглядел просто ужасно в глазах Джеймса. Он снова стал узнавать того парня, что лежал в палате 366 тринадцатого отделения. Ему казалось, что он никогда уже его не увидит, но сейчас Эван был просто своей копией несколько месяцев назад. Джеймс постоянно приносил ему еду в комнату на большом подносе, и Эван только старательно делал вид, что пытается что-то съесть. На самом деле он только ковырялся в тарелке и иногда подносил еду ко рту, пытаясь разжевать и проглотить ее. Он делал это ради Джеймса, ему было жутко приятно, что он так заботится о нем, но кусок в горло все равно ему не лез. Напрасно все думали, что Джеймс успокоился и очень радовался тому, что Эван «хотя бы жив». Ничего Джеймс не успокоился, у него просто физически не было сил снова впадать в депрессии или заходиться лихорадкой. Опять же все из-за сигарет, которые он так и не смог бросить. А еще он просто понял, что должен быть рядом с Эваном. В.с.е.г.д.а. Потому что он так хочет, никто не сможет его прогнать или попросить подождать снаружи, пока его осмотрят. Он был в комнате всегда: утром, ночью, днем, во время перевязок, каких-то уколов или расспросов, которые постоянно устраивал Эрик, чтобы узнать про его здоровье. Джеймс был там всегда. Он видел, насколько все плохо, он прекрасно понимал, что после операции лучше Эвану не стало, он не тупой, чтобы этого не понимать. Но он старался сделать так, как и говорил ему Ленц: откинуть все эти ужасные мысли ради самого Эвана и надеяться, что все-таки все еще может быть хорошо. Надежда умирает последней, всем известно. Хотя Джеймс бы убил ее первой, потому что из-за этой самой надежды потом бывает так больно. И в итоге оба они жили ради друг друга и вечно делали что-то ради друг друга. Джеймс отказался от плохих мыслей и подавленного состояния, чтобы всегда быть рядом с Эваном ради него же, боясь не успеть. Эван старался улыбаться и как можно больше говорить, а еще пытался не жаловаться и все время ковырялся в еде для виду. Он правда старался есть, просто не получалось. И они, все время делая что-то ради друг друга, забывали про себя и про то, что им внутри обоим очень плохо от тупого страха друг друга потерять. Это беспокойство друг о друге отвлекало. Это можно было признать. - Ты снова не притронулся к еде, - сказал Джеймс, кинув взгляд на поднос с едой, которая была в целости и сохранности. Эван мученически на нее покосился, вздохнув. - Прости, я не хочу есть... - Почему ты извиняешься? Еда нужна тебе, Эван, ты должен поесть, - Джеймс умоляюще взглянул на Эвана, и тот очень долго смотрел на поднос с едой, кусая свои бледные и сухие губы. Повисла пауза, а затем глаза Джеймса и Эвана встретились вновь. Эван скорчился, виновато на Джеймса посмотрев, и медленно покачал головой, прекрасно понимая, что не затолкает всю эту еду в себя. Джеймс только закатил глаза и сдался, отойдя к окну. Эван выдохнул, понимая, что ему не придется мяться у этого подноса, ковыряясь в еде и ловя на себе умоляющие взгляды Джеймса. - Ты не можешь делать того, что от тебя просят, да? - спросил Джеймс, качнув головой и громко усмехнувшись, наблюдая за тем, как Эван медленно приподнимается и садится на диване, свесив с него ноги. - Тебе же сказали лежать, если тебе все еще плохо. - А ты сегодня не спрашивал, как я себя чувствую, - таким же слабым, но с нотками кокетства голосом произнес Эван, посмотрев на Джеймса с улыбкой. Блондин прошелся по гостиной, быстро глянув в окно, за которым собирались тучи. - Хорошо, и как ты себя чувствуешь? - назло ему спросил Кортвуд, и Эван закатил глаза, положив руки на свои ноги и сдвинув колени. - Нормально. Как обычно. - Как обычно или нормально? - Джеймс выгнул бровь, остановившись и прекратив ходить туда-сюда. Эван снова поднял на него глаза, прикусив губу. - Нормально. Правда, видишь, меня не клонит в сон, и я стараюсь не выглядеть как труп, - проговорил он, быстро улыбнувшись, обнажая зубы. - Иди ко мне, - снова кокетливым голосом проговорил Эван, протянув руки к Джеймсу. Кортвуд тихо усмехнулся, и его губы застыли в полуулыбке. Он быстро направился к Эвану и практически запрыгнул на диван, садясь рядом с ним. Эван обнял его, обвив руками его шею, и прислонился щекой к его щеке, громко и томно вздохнув. - Ты не выглядишь как труп, - после долгой паузы убийственным тоном выдал Джеймс. Эван почему-то рассмеялся. Совсем не звонко, как раньше, а тихо, приглушенно, но запрокинув голову назад. - Брось, - отмахнулся он, поерзав на диване и сев поудобнее, прислоняя руку к груди. - Не надо, - резко сказал Джеймс, выпрямляясь, садясь к Эвану боком и быстро хватая его за руку, обхватив своими пальцами его запястье. Эван поежился, и Джеймс ослабил хватку, отстраняя его маленькую руку от груди, положив себе на колени. - Ты что, забыл? Не трогай, иначе снова кровь пойдет. - Я уже рефлекторно, - простонал Эван, чуть выпятив нижнюю губу, - у меня там все жутко чешется. И горит ужасно, - поморщившись, произнес он, вздохнув. - Не обращай внимания на это, - сказал Джеймс, поставив локоть на спинку дивана и пальцами этой руки заправив пушистые волосы Эвана ему за ухо. Казалось, единственное, что болезнь обошла стороной, были его волосы. Похоже, они всегда были идеальными, блестящими и пушистыми. Джеймс сам практически каждый вечер запирался с ним в ванной и мыл эти волосы, подолгу не хотя отрываться от них, потому что сам Эван не был в состоянии этого сделать. Он очень долго равномерно наносил на них шампунь, также долго массировал кожу его головы, наблюдая, как он приятно жмурится и улыбается, что-то иногда ему говоря. А потом приятно горячей водой смывал всю эту пену, и волосы снова становились темными, прямыми и длинными, шелковистыми и ужасно приятными на ощупь. Джеймс обожал их, как и самого Эвана. - Да как не обращать, Джеймс? Это как комариный укус. Ты не можешь избавиться от желания почесать его. Так и я. У меня вечно это желание - просто взять и сорвать все эти повязки. Но я жутко боюсь увидеть этот ужасный шрам... - проговорил Эван, вздохнув и поднимая руку, потерев ей оголенную, бледную, с сероватым оттенком шею. Джеймс посмотрел на его шею и на оставшиеся после ногтей красные разводы на ней и подался вперед, уткнувшись в нее носом. - Ну, давай я отвлеку тебя, - тихо промурлыкал блондин, приподнимая подбородок и прихватывая губами эту сероватую кожу. Эван поежился, по телу пробежали мурашки от прикосновения влажных губ, которые сразу защекотали кожу. Он выгнул шею и прикрыл глаза, улыбнувшись. А Джеймс продолжал целовать его в шею. Медленно, совсем плавно, не так страстно, как раньше. Он поднимался с поцелуями к самому уху, целуя впадинку под ним, а затем снова спускался аж до самых ключиц. Его шея была такой теплой и приятной, бархатной, ее было до жути приятно целовать. Джеймс чувствовал, как Эван иногда вздрагивал от мурашек, слышал, как он вздыхал, облизывая свои губы. Он ведь тоже сгорал от желания отдаться Джеймсу в любой момент, где угодно и как угодно, но секс был физически невозможен для него. Но ведь поцелуи-то никто не запрещал. Джеймс поднял руку и коснулся пальцами подбородка Эвана, поворачивая его голову на себя и поднимаясь с поцелуями вверх. Когда он поцеловал его в челюсть, Эван открыл глаза и посмотрел вниз, на Джеймса, из-под таких же пушистых ресниц. Кортвуд тоже открыл глаза, поцеловав его сначала в уголок губ, а затем и прихватив и губы совсем легонько, будто дразня его. Эван не удержался и открыл губы сильнее, пропуская его в свой рот и обхватывая руками его лицо. Джеймс сжал его губы, оттянув нижнюю, и с громким чмоком отпустил их, выдохнув ему в приоткрытые губы. Эван поймал его дыхание и быстро улыбнулся. Как же он любил, когда Джеймс делал так. Медленно целовал его плечи и шею, поднимаясь все выше и выше, наконец, настигая его губы. Никакой пошлости или лишней страсти. Все нежно, аккуратно, медленно. Это ужасно возбуждало и умиляло одновременно. Эван влюблялся в Джеймса в такие моменты все больше и больше. Эван открыл глаза и как-то многозначительно и серьезно взглянул на Джеймса. Кортвуд ответил ему таким же взглядом, только на тон менее серьезно. Он так и не отстранил от своего лица и постоянно ловил его дыхание. - Джеймс, если вдруг я умру, я не хочу, чтобы ты когда-нибудь так целовал кого-либо еще, - проговорил Эван, глядя на губы Джеймса, будто боясь смотреть ему в глаза. Кортвуд очень долго рассматривал его глаза, которые были как обычно прикрыты, и через веки Джеймс видел тоненькие красные капилляры. Блондин чувствовал, как сердце сокращается все тише и тише, все медленней и медленней разгоняя кровь по венам. Руки похолодели, а челюсть стиснулась, обрисовав четкий контур. Иногда хотелось Эвана заткнуть, чтобы он никогда не говорил об этом. Но, с другой стороны, Джеймс прекрасно понимал, почему он все снова и снова заводит эти темы. - Не буду, - произнес Джеймс, привстав и перекинув одну ногу через Эвана, сев к нему на колени, но не полностью, чуть приподнявшись. Эван пронаблюдал за ним и, когда Джеймс оказался на его ногах, протянул руки и обвил ими шею Джеймса, все еще смотря на его губы. - Не буду, правда, - снова повторил Джеймс, и Эван надавил на его шею, притянув к себе и буквально столкнувшись с его губами своими. И этот поцелуй был уже не таким медленным и безобидным, как прошлый. В нем появился напор, появился вкус, какая-то сила, страсть. Эван чуть склонил голову набок, судорожно вздыхая, а Джеймсу захотелось сдавить его в объятьях, но он все время сдерживался, зная, что будет больно. Вместо этого он просто опустил руки и положил их ему на талию, погладив ее, а затем и сжав, пропуская ладони между его спиной и диваном и обнимая его, совсем легко притягивая к себе и стараясь не касаться грудью его груди. Эван тихо застонал, когда их губы оторвались друг от друга. Но этот стон прервался, губы Джеймса снова встретились с его, язык проскользнул в его рот. Дыхания не хватало, а губы Джеймса болели из-за того, что Эван всегда кусался и оттягивал их. Это было приятно, больно, но приятно, потому что после того, как он кусал его губу, Эван сразу же легонько сжимал ее своими губами, будто бы зализывал рану. Мурашки расходились по коже Эвана, он все еще пытался судорожно сделать вздох, но ему было все некогда. А Джеймс просто не понимал, как это: целоваться вот так вот с совершенно другим человеком. *** «Каждая потеря, Джеймс, делает тебя сильней». Просто бывает так, что внутри рушатся замки. Сколько бы их ни было. Все и разом. Одновременно. Рушатся вниз с диким звоном, а их обломки ранят потом органы и кости. И все тело начинает ломить, выворачивая наизнанку. Да, бывает так, что от эмоционального состояния страдает и физическое. Многим известно, что такое, когда все надежды и мечты разом рушатся, как вот эти вот замки, сметая на пути все прочие мысли, здравый смысл и трезвые, обдуманные поступки. Все это разом летит к чертям, когда эти замки, что подпирали все эти годы твое эмоциональное состояние, разом рушатся, разбиваясь о прочные кости. Джеймс буквально слышал этот грохот, потому что комната была большая, и он в ней был один. И все эти его замки, что рушились внутри, создавали ужасный грохот, что разносился по холлу, освещаемому огромной янтарной люстрой, которая загоралась только в особых случаях. У Джеймса в горле застрял булыжник, а сухие глаза защипало от чего-то больного и мокрого, потому что он прекрасно знал, что это был за случай. Если бы его попросили описать свое состояние или то, что он чувствует, он бы просто послал этого человека, потому это невозможно описать. Не было таких слов, не было таких определений. Внутри будто все горело огнем, обжигая органы, замки продолжали рушиться, но внезапно внутри будто разливался жидкий азот, замораживая огонь, превращая его в глыбу льда вместе и с сердцем, которое остановилось вместе с другим, которое остановилось немного ранее. Казалось, что ноги приросли к месту, а время остановилось. Или нет?.. Почему он не слышал тиканья, которое всегда было слышно в холле, доносясь со второго этажа? Почему сейчас все звуки будто исчезли, даже он сам не мог выдавить ни слова. И уже не было страшно... и даже больно не было. Было просто состояние полной отчаянности и неверия, Джеймсу хотелось, чтобы его ущипнули или сильно ударили, чтобы он очнулся и понял, что этого не было. Но никто не ущипнул его... н.и.к.т.о не ударил. Цветы. Господи, как же здесь было много цветов. Целая комната, нет... поляна белых нарциссов с золотыми серединками, которые блестели при янтарном освещении комнаты. Джеймс сдвинулся с места и опустил руку, чуть отстранив ее от тела. Пальцы коснулись бархатных и больших лепестков цветка. Может, Джеймс и не слышал звуков, но он четко ощущал этот запах. Совершенно не терпкий и не приторный, а легкий и сладковатый запах нарциссов. Точно так же пахли и те, что Джеймс подарил Эвану на день рождения после приема, когда они стояли на балконе и смотрели на фейерверк. С соседнего балкона тогда радостно кричали девушки и парни, поздравляя Эвана, а Джеймс чувствовал себя счастливей всех на свете... Где же сейчас это счастье? Какого черта оно так быстро испарилось? Цветы... почему здесь было так много цветов, они же были повсюду. У Джеймса разбегались глаза, которые по-прежнему были сухими; было ощущение, что они даже трескались от своей сухости. Рука сжала один бутон, но тут же отпустила его, боясь память. Сердце все так и не начинало биться. Красное дерево, которое все это время обрамляли эти цветы, вдруг приобрело очертание, и Джеймс пару раз моргнул, скользнув рукой по лакированному дереву. Легкие внутри сжимались, пытаясь поймать воздух, глаза трескались от сухости, а внутри уже разрушились практически все замки, и осколки плотно застряли в органах, поцарапав кости. И, несмотря на это все, Джеймс мог думать только об одном: он никогда не видел столько нарциссов в одном месте. Они не росли, а рассыпались по этому красному дереву, плотно прижимаясь друг к другу бутонами и сверкая своими сердцевинами. Но все эти бутоны не встречали его радостно раскрытыми лепестками. Они поникли, будто чему-то сильно расстроившись, но все равно оставаясь ужасно красивыми. Джеймс боялся поднять глаза, но что-то заставило его это сделать. Поляна из цветов кончилась, точнее, просто прервалась, и теперь он увидел руки... Бледные маленькие руки, аккуратные кисти и худые, обтянутые кожей пальцы, скрещенные в замок. Кожа отдавала уже не естественным ей серым или даже голубоватым оттенком. Но на ощупь она была такая же бархатная, как и всегда; Джеймс это почувствовал, аккуратно, будто боясь, что он проснется, прикоснувшись кончиками пальцев к его рукам. Цветы все еще лежали по бокам, будто укрывая или защищая его от чего-то, но точно не от Джеймса, которому хотелось сжать эти худые руки, расцепить их из этого страшного замка, поднести к губам и целовать, целовать, целовать... Глаза все же поднялись вверх, и Джеймс увидел его лицо. Такое спокойное и безмятежное, казалось, на его губах повисла легкая полуулыбка. Джеймс громко и судорожно вздохнул, потому что легкие его сжались. Его кожа блестела на этом освещении, глаза были легко закрыты, и казалось, что в любой момент ресницы могут задрожать, и он откроет их, сказав свое привычное: «Доброе утро, Джеймс». Но он не проснется... ведь он даже не спал. Волосы упали ему на лицо, но оно все равно было открыто. Открыто и красиво, идеально. И все эти нарциссы, лежащие поляной у него в ногах, были просто ничем, по сравнению с его красотой. Потому что он был безупречен. Даже сейчас просто прекрасен, Джеймс мог поклясться, он никогда не видел таких красивых людей. И даже бледные, синие губы не отпугивали его, наоборот, их хотелось сжать своими губами, открыть их и вдохнуть в него жизнь. Джеймс моргнул пару раз, заметив, как на шее Эвана поблескивает цепочка с красивой расписной буквой «К» посередине. Рука Джеймса потянулась вверх, и он отодвинув ворот, сжал свою цепочку. Внутри что-то сломалось снова... Но что, если замки были разрушены? Он смотрел в его лицо, в неподвижные закрытые глаза, синие губы, на его навечно сцепленные пальцы, и ему хотелось вытащить его оттуда, вытащить из этого гроба и сжать его тело так сильно, как только он мог. Комната вдруг закружилась, стала размытой. Джеймсу захотелось закричать. Нет, просто заорать. Он открыл рот, но из него не вырвалось и звука. Он испуганно поднес к горлу руки и стал зло сжимать его, царапая и задевая пальцами цепочку. Слезы капали Эвану на лицо и шею, а еще и на эти нарциссы, что лежали у него в волосах. Большие, громадные слезы капали прямо с глаз Джеймса, даже не удосужившись стечь по щекам. Джеймс только сжимал свое горло и пытался протолкнуть сквозь горло свой крик. Такое ощущение, будто душу вынули из его тела и кинули в ад, потому что Джеймс был уверен, именно так души чувствуют себя в аду. Ноги его подкосились, и Джеймс упал на холодный пол, который сверкал и переливался янтарным светом, ударив кулаком по этому самому полу. Он заходился глухими рыданиями, не понимая, что его легкие до сих пор не могли сделать вдох, а сердце по-прежнему было во власти этой глыбы льда. Внутри все потухло... Джеймс только чувствовал, как чьи-то руки обхватываю его плечи и пытаются поднять, но Джеймс не дается и сворачивается калачиком на этом полу, рыдая и прижимаясь щекой к холодному мрамору. Руки бережно погладили его по плечам, сжав их и снова потянув куда-то вверх. - Джеймс, пожалуйста... - проговорил голос, и Джеймс замер, смотря куда-то вперед на комнату, которая стала странно кружиться. - Джеймс, хватит, все, тише! Блондин открыл глаза, испуганно таращась перед собой и чувствуя, как все тело ломит, а руки ужасно затекли. Он пытался понять, что происходит, но плечи его продолжали трястись, а по щекам по-прежнему скатывались слезы. - Хватит, Джеймс, все... Это сон, сон, - тихо прошептал голос, и Джеймс моргнул пару раз, как-то наивно уставившись перед собой. Сквозь темноту на него смотрели глаза Ленца, и его руки сейчас сжимали его трясущиеся плечи. - Успокойся, - будто приказал он, поднеся руку к его лицу и стирая слезы с его лица. Он просто решил зайти и выключить ночник в малой гостиной, который Джеймс все время оставлял включенным. И когда он зашел, то увидел, как Джеймс, миниатюрно свернувшись в кресле, обнял себя руками и рыдал просто навзрыд, произнося имя Эвана, даже нет, постанывая его, чуть ли не крича. У Ленца тогда аж холодок пробежал по телу, такого он у Джеймса еще никогда не замечал. - Эван... - пролепетал Джеймс дрожащим голосом, делая ужасные и страшные вздохи, которые бывают от долгих рыданий. - Эван в гробу! - сморщившись и принимаясь снова рыдать, проговорил Кортвуд, вжимаясь в кресло и обхватывая руками свои ноги. - Он в гробу, Ленц... Такой бледный, мертвый, и эти нарциссы... они повсюду, Ленц, - Джеймс раздраженно и обессиленно закрыл лицо руками, зарыдав в них. - Джеймс, это... - Он умер, Ленц! Эван умер, - практически прокричал Джеймс, открывая лицо и тараща глаза на Ленца. Тот быстро спохватился и сжал руками его запястья, разведя их в стороны. - Тш-ш, ты же разбудишь его, Джеймс, - Ленц отпустил одну его руку и аккуратно взял Джеймса за подбородок, быстро повернув его голову вправо, на диван, который стоял вплотную к креслу, на котором безмятежно спал Эван. Джеймс вытаращил на него глаза, хватая ртом воздух. - Видишь? Он спит, он живой. Э.т.о п.р.о.с.т.о с.о.н. Паршивый сон, Джеймс. Джеймс пару раз моргнул, слезы сразу остановились, застыв в глазах. Он все еще продолжал судорожно вздыхать и дышать через рот, так как нос был заложен. Он медленно повернул голову на Ленца, покачав головой. Ленц кивнул и отпустил его руку, снова коснувшись его лица и стирая остатки слез. - Сон. Это сон, - твердо сказал он, а Джеймс покачал головой, еще больше вжавшись в кресло. - Я видел... Эвана... в гробу, - прошептал Джеймс, уже прекрасно поняв, что все это ему приснилось и боясь сейчас разбудить Эвана. - Это самое ужасно зрелище, Ленц, я никогда не хочу это видеть, - Джеймс снова затрясся, а на глазах снова появились слезы. - Я не хочу, чтобы он умирал, Ленц... Ленц растерялся. - Но он еще жив, Джеймс, ты же видишь. Он спит, все в порядке, тебе просто это приснилось... - Это ужасно, Ленц, - простонал Джеймс, вытирая рукавом свитера слезы. По спине пробежал холодок, а губы задрожали. - Обещай мне, Ленц, обещай, что, если он умрет, ты не дашь увидеть мне его в гробу... Пожалуйста, обещай, я не смогу это видеть... - Джеймс, это уже слишком... - Ленц, обещай! - громко шепнул Джеймс, поморщившись, снова вытирая слезы, да так сильно, что грубая шерсть свитера поранила нижние, чувствительные веки. - Хорошо, я обещаю, - быстро согласился Ленц, кивнув и пригладив Джеймсу волосы на голове. - Обещаю, слышишь? Все, успокойся и поспи нормально. Хватит плакать, разбудишь же его, - строго сказал Ленц, вставая. Джеймс кивнул и, быстро подняв и вторую руку к лицу, растер глаза рукавом, тоже поранив нижние веки. Ленц покачал головой и глубоко вздохнул, дойдя до стола и выключив лампу, которая уже раскалилась до предела. Комната погрузилась во мрак, и Джеймсу снова стало жутко не по себе. Рыдания быстро прекратились, а внутри все сжалось от холода. Джеймс безразличным взглядом уставился в окно, за которым от ветра качались деревья, и нащупал рукой руку Эвана, которую тот свесил с дивана. Он не слишком сильно сжал ее, чувствуя ее тепло и слушая сиплое и как всегда тяжелое дыхание Эвана. Джеймс подумал, что одну ночь можно провести и без сна.