Проект "08139"

Утром у Джеймса совершенно не было настроения. Он так и не заснул ночью, думая, что этот сон мог присниться ему еще раз. Поэтому он просто просидел всю ночь в кресле, медленно перебирая теплые пальцы Эвана и наблюдая, как он спит. На самом деле, Джеймс много раз видел, как Эван спал. Он просто просыпался раньше и наблюдал за ним. Он был очень забавным. Пусть и спал он безмятежно и спокойно, не морщась, не жмурясь и сильно не ворочаясь, но он все равно был забавным. Эван часто приоткрывал губы, с которых срывался какой-то сонный вздох, а еще он тихо и мило сопел. Джеймс любил наблюдать за ним и делал это практически всегда, если просыпался раньше него. Он любовался, вид спящего Эвана доставлял ему во всех смыслах и вызывал улыбку. Этой ночью же Джеймс разглядывал Эвана с каким-то... странным интересом. Будто бы раньше он никогда не видел его спящим. Эван спал все так же спокойно, непринужденно, но сиплое и тяжелое дыхание, а еще и запах лекарств создавало странное ощущение того, что Джеймс находится в больнице. Слава богу, кардиоаппарат Вероника отключила два дня назад, решив, что Эвану он уже не нужен, его состояние было стабильным. Правда, стабильно плохим. Джеймса беспокоило то, как он спал. Он не дергался и не задыхался, только иногда делал резкие вздохи, будто бы проснулся. Ресницы его дрожали, он иногда недовольно хмурился, но почти сразу маленькие морщинки на лбу разглаживались, и лицо снова становилось спокойным. Джеймс успел возненавидеть это спокойствие. Он смотрел на лицо Эвана и все не мог прекратить представлять его в гробу. Прямо как во сне, окруженного поляной нарциссов. Это было самое красивое, но одновременно самое страшное зрелище из всех. Увидеть Эвана в гробу. У Джеймса даже сердце билось сильнее и руки холодели от представления этой картины. Он пытался выкинуть ее из головы, но, как только он поворачивал голову и смотрел на спящего Эвана, вместо дивана тут же представлялся гроб, вместо одеяла - нарциссы. Хотелось ударить себя же самого, лишь бы не думать об этом, прекратить представлять эту ужасную картину. Еще Джеймс все никак не мог перестать думать о том, что испытал во сне. Казалось, он до сих пор слышал грохот замков и чувствовал резкую горячую боль от поврежденных осколками органов. Он не мог ощутить в полной мере всю ту боль, что испытал во сне, но... Но ведь это был сон, ведь ему было так больно и плохо во сне, почему же сейчас, проснувшись, он все еще ощущает руки смерти на своих плечах? Во сне он тоже их чувствовал, но он четко понимал, что смерть не пришла его забирать. Она забрала Эвана и теперь стояла и будто бы утешала его. Это было ужасно, такое ощущение, что все эмоции разом высосали из него, оставив пустого Джеймса наедине с болью и полным одиночеством. Одиноким, брошенным... вот каким чувствовал тогда себя Джеймс. Он так ненавидел это состояние, и вот спустя два счастливых месяца без этого он снова почувствовал это во сне. Пускай это всего лишь сон, но он произвел на Джеймса слишком сильное впечатление. Ему будто бы дали почувствовать на мгновение, как это, «без Эвана», и он, ощутив это в полной мере, понял, что никогда в жизни не хочет это прочувствовать еще раз. Потому что Джеймс боялся того, что в жизни будет еще хуже, ведь во сне не может быть так больно, как в жизни. Проведя все эти долгие ночи с Эваном, Джеймс понял, что пусть лучше все будет именно так, чем как-то по-другому. Было сложно, Эвану всегда было плохо; да, приступов не было, но было такое ощущение, что он уже давно не живет. Он больше не увядал, и ему не становилось хуже, казалось, он уже достиг этого предела. И просто однажды Джеймс смог признаться себе в том, что он все уже давно понял. Джеймс смог признать то, что Эван умирал. Он понял это намного позже всех остальных, мешала любовь, которая отказывалась в это верить, но все же он смог это признать. На самом деле, Джеймс не понимал, как к этому относиться и что делать. Что делать? Быть рядом, потому что он этого хочет. И плевать на то, что в кресле спать неудобно и в малой гостиной не было балкона, чтобы выйти и постоять на нем, отдохнув от своих мыслей. Не атмосферы. Атмосфера рядом с Эваном всегда была потрясающей, он же так много улыбался, говорил и постоянно, постоянно пытался поцеловать или обнять Джеймса. Он был таким беззаботным и счастливым, и Джеймса перестало это удивлять. Просто он понял, почему он такой, он и сам стал чувствовать себя так же. Разве можно было убиваться и грустить, когда у тебя был такой парень? Ни за что, ведь он потрясающий. Джеймс готов был вечно сидеть с ним в этой гостиной, вечно разговаривать, пытаясь хоть как-то его покормить, вечно целовать его на ночь, выключая свет. И никто больше ему не нужен был. И все в доме это видели. И все по-своему радовались, видя Джеймса таким счастливым в последние дни. Никто не мешал им наслаждаться друг другом. Никто не просил Джеймса выйти во время перевязки или каких-то уколов. Он бы и не вышел, не бросил бы Эвана одного. - Джеймс выглядит таким счастливым, - с радостным вздохом сказал Эдриан, сидя в комнате Вероники и наблюдая, как девушка делает себе маникюр, сидя в махровом халате совершенно без макияжа или какой-то прически. Она была такой домашней. - И я рада за него, - сказала Вероника, чуть улыбнувшись. - И я бы хотела, чтобы это продлилось очень долго. - Что это? - Ну... это все, - она пошевелила пальцами в воздухе, взглянув вперед, на Лейсли. - Чтобы Эван подольше оставался жив, и все было в порядке. - Все и будет в порядке, - беззаботно пожав плечами, сказал Эдриан, соскакивая с тумбы и падая уже в кресло, чувствуя, что спина устала быть сгорбленной. - Ты, я смотрю, тоже никогда не думаешь о плохом? - с какой-то долей иронии произнесла девушка. - А что хорошего в том, чтобы всегда думать о плохом? - Ничего, просто мы постоянно про это говорим, вот я и еще раз подчеркнула то, что ты никогда не думаешь о плохом, - Вероника издала какой-то смешок, разглядывая свои ногти, но почти сразу же помрачнела. - А ты никогда не думал... что однажды мы будем заниматься своими же делами, а Эван умрет? Все будет как обычно в этот день, но его просто не станет? Ты не думал об этом? - Думал… - задумчиво произнес Лейсли, поймав на себе взгляд Вероники. - Смотрю, ты тоже... - Я представить даже не могу, что бы я чувствовала в тот момент. Вот правда. Даже сейчас, когда я вижу его состояние и понимаю, что все к этому и идет, я не поверила бы, что он действительно умер и его больше нет, - Вероника чуть приподняла брови, будто бы в шоке, и покачала головой. – Да я к нему стала как к брату относиться, несмотря на то что он брат Эрика, а не мой. - Ну, вы с Эриком - одно целое, считай, я понимаю твои чувства и ощущения, - пожав плечами, сказал Эдриан. - Смерть вообще - это естественно. Но я ненавижу, когда люди говорят: «Да на Земле люди каждый день умирают!». Да, умирают. И пусть умирают дальше, но не наш Эван. Он нужнее здесь. - Знаешь, меня Эван даже кое-чему научил, - произнесла Вероника, нанося лак на ногти. Эдриан посмотрел на нее, выгнув бровь и сделав страшные глаза. - Да ну? Тебя? Тебя кто-то чему-то научил? - сарказмом протянул Эдриан, издав смешок. Вероника тоже ухмыльнулась, покачав головой. - Просто, знаешь, у меня есть такая черта: я чуть что - сразу думаю, что все потеряно. Ненавижу это в себе, правда. Мы с Эриком часто ссоримся, и после каждой ссоры я думаю, что моя жизнь уже не станет прежней без него, что это конец и мне пора увольняться из лаборатории, лишь бы никогда его не видеть. А когда мы миримся, я начинаю чувствовать этот ужасный осадок, что остается после этих моих мыслей. Это хреново, - поморщившись, произнесла Вероника. - Эван научил плевать на все это, ведь в жизни есть вещи и пострашнее какой-то ссоры. Он научил меня тому, что настоящей любви даже угроза смерти не помеха, и я восхищаюсь им и его настроем. А еще и Джеймсом, который тоже наконец-то перестал убиваться и решил делать то, что считает нужным. Эван для меня - пример чего-то чистого и искреннего. Многим бы поучиться его отношению к жизни или любви. Так что не буду отрицать, я действительно чему-то научилась, - сказала Вероника, довольно на Эдриана посмотрев. Лейсли улыбнулся ей, чуть кивнув, ведь кому, если не ему, знать об этом? Он же тоже все время об этом думал. *** Джеймс смотрел на Эвана и не знал, верить ему или нет. Сейчас он стоял перед зеркалом и причесывал волосы, иногда вздыхая и снова взъерошивая их пальцами. Он сказал, что ему стало лучше и он может встать, ходить, даже бегать, как он сказал, а еще он хочет снова переехать в свою комнату и спать с Джеймсом на одной кровати. Его желание можно было понять, но Джеймсу не верилось, что ему и правда стало лучше. Все знают, насколько Эван умел притворяться. - Тебе правда стало лучше? - с долей скептицизма в голосе спросил Джеймс, встав около подоконника и смотря на Эвана, что тут же отложил расческу и развернулся к Джеймсу, улыбнувшись. - Ну, я же сказал, - он пожал плечами, направляясь к Джеймсу, - ты любишь мне не верить. - А ты любишь очень круто притворяться, что все якобы отлично, - фыркнул Джеймс, тоже сделав к нему пару шагов, закатив глаза. Эван улыбнулся, но его лицо тут же стало каким-то испуганным и потерянным. Он почувствовал, что начинает терять сознание, и тихо охнул, когда Джеймс, подорвавшись, пропустил руки между руками и ребрами Эвана и согнул их, чтобы Эван упал на них. Обнимать его было рискованно, грудь по-прежнему болела и на ней по-прежнему было куча повязок, но Джеймс подумал, что ему будет хуже, если он вот так вот резко упадет, да еще и заденет стол, что стоял рядом. Эван вздохнул, прижался руками и телом к Джеймсу и быстро поднял на него голову, растерянно улыбнувшись. Джеймс смерил его ироничным взглядом. - Я просто споткнулся. Край ковра загнулся, и я споткнулся об него, - он пожал плечами и собрал ноги в кучу, встав на них полностью и чуть отстраняясь грудью от Джеймса, чувствуя, что сердце сейчас выскочит. Близость с Джеймсом была всегда как в первый раз. Это касалось как и секса, так и просто каких-то соприкосновений, взглядов, поцелуев. Все было как в первый раз, изменилось разве что то, что эти движения и поцелуи стали смелее, какими-то собственническими и уверенными. Но сердце билось все так же, а гормоны радости просто зашкаливали, как сейчас, когда Джеймс не разомкнул руки, а продолжал прикасаться ими к его спине. Джеймс заглянул ему в глаза, а его руки медленно, еле прикасаясь к его кофте переместились со спины на его локти, а затем скользнули вниз к его запястьям. Эван продолжал как-то легко и слабо улыбаться, глядя на Джеймса и чувствуя, как его приятные руки сжали его запястья, медленно по ним погладив. Их пальцы переплелись. Совсем слабо, но ощутимо. - Это все ковер, - снова заверил Эван, пожав плечами. - Мне лучше. - Я верю, - кивнул Джеймс, быстро ухмыльнувшись. Каким же он был красивым. Красивым и милым, несмотря на все те изъяны, что подтверждали только то, что Эван был вовсе не милым. Но Джеймс считал его милым. Особенно сейчас, когда он оправдывался и слабо улыбался, стараясь выглядеть непринужденно. Эван вздохнул и отстранил одну руку, вывернув ее из хватки Джеймса, разворачиваясь и собираясь куда-то идти. - Не отпускай меня, - успел произнести Джеймс, прежде чем их пальцы расплелись и Эван отпустил его вторую руку. Эван почти сразу же остановился и развернулся, с каким-то совсем легким поражением или даже удивлением взглянув на Джеймса. Пальцы их рук все еще были переплетены, и Джеймс зажал пальцами его пальцы, не выпуская и смотря в его глаза. Эван как-то снисходительно склонил голову набок, тихо вздохнув, и снова сделал к Джеймсу разделяющий их шаг, отпустив его руку и теперь уже обеими руками обняв его за спину, положив голову ему на плечо. Джеймс уловил запах его волос, которые щекотали ему щеку, и только прижался этой щекой к его волосам, вытянув руки и все пытаясь положить их ему на спину, чтобы не задеть повязки. - Мне не больно, - качнув отрицательно головой, сказал Эван, и Джеймс уже смелее положил руки на его спину, медленно погладив ее одной рукой. Казалось, он чувствовал каждую его косточку, каждое ребро, каждый позвонок. - Какой же ты худой, Эван, - произнес Джеймс, повернув голову и глядя ему в волосы. - Все девушки, мечтающие похудеть, должно быть, завидовали бы мне, - снова вывернул все в шутку Эван, тихо посмеявшись. Джеймс тоже улыбнулся, снова прижавшись скулой к его волосами и вздохнув. Так не хотелось выпускать его из своих рук. Прекрасное тело, он бы мог обнимать или трогать его вечно, честное слово. - Джеймс... что у тебя с глазами? - каким-то милым голосом сказал Эван, когда, подняв голову и посмотрев на Джеймса, заметил на его нижних веках красные ранки. Джеймс моргнул пару раз и приоткрыл губы, глядя Эвану в глаза. - Не знаю... - проговорил Джеймс, соврав. Эван как-то странно ему улыбнулся, будто бы все поняв, и только поднял руки, проведя пальцами ему по нижним векам так бережно и аккуратно, трогая эти ранки и сжимая губы, чтобы не улыбнуться. На Джеймсе... На сильном и аристократичном Джеймсе они смотрелись так красиво и трогательно, что Эван не мог сдержать улыбку. - Хочешь, я открою тебе секрет? То, что ты еще не знаешь обо мне? - вдруг спросил Джеймс, глядя куда-то в сторону. Эван нахмурился, сдвинув брови и подняв голову, поставив на плечо Джеймса уже подбородок. Он задумчиво посмотрел в окно. - А я что-то о тебе не знаю? - с долей иронии прошептал Эван, и Джеймс тронул носом его волосы, тоже горячо в них прошептав: - Есть такое, - Эван отстранил от его плеча голову и поднял глаза, выжидающе смотря в голубые глаза Джеймсу. - В детстве я страдал клаустрофобией. Ну, не совсем в детстве, я думаю, это продолжалось вплоть до этого времени. Но я помню, как мама, а потом и отец, все время, укладывая меня спать, оставляли дверь открытой, как и окна, чтобы я не боялся этого. А когда я чуть подрос, я помню, как заявил отцу, что если вдруг я умру раньше него, то он может что угодно сделать с моим телом, серьезно, что угодно, только не класть меня в гроб, я этого ужасно боялся. Отец мне уже пообещал, что этого не сделает, а я все равно мечтал умереть так, чтобы от меня мало что осталось и в гроб просто нечего было класть. Понимаешь? У меня была ужасная фобия, слава богу, что сейчас я как-то одумался и понял, что нет ничего страшного в замкнутом пространстве... если в этом пространстве есть ты, - сказал Джеймс, оторвав одну руку от его спины и погладив его по щеке. Эван, который слушал его с чуть приоткрытым ртом, губы сомкнул и перестал дышать так тяжело и сипло, чуть улыбнувшись. - И почему ты решил рассказать мне это сейчас? Джеймс пожал плечами, снова его обняв. - Не знаю. Наверное, для того чтобы ты знал, что если раньше я шугался лифтов и даже метро, то теперь я бы с удовольствием застрял бы с тобой в лифте. Желательно надолго, - Джеймс улыбнулся, тихо посмеявшись. Эван тоже, выдохнув, засмеялся. - В лифте практически нечем заняться, мы бы заскучали... - О, ну не знаю. В лифте можно делать очень много занимательных вещей, - пошло прошептал Джеймс, опустив одну руку Эвану на поясницу, а затем и на ягодицы. - А... ну, тогда я бы даже хотел поселиться с тобой в доме, где есть лифт, - прошептал Эван, снова отстранив голову от его плеча и практически касаясь носом носа Джеймса. - И мы бы застревали в нем каждый день. *** Ночью Эван почувствовал себя как-то странно, ему вдруг стало как-то слишком душно в комнате, в то время как Джеймс спал в свитере, постоянно замерзая. Эван лежал головой на его вытянутой руке и смотрел Джеймсу в лицо, разглядывая его, окончательно проснувшись. С тех пор как они заснули, прошло часа два, не меньше. Но и не больше, Эван понял, что спал совсем мало. Джеймс спал на удивление спокойно, потому что практически всегда он спал очень тревожно, морщась, дергаясь, даже постанывая во сне. Эван не знал, что прошлой ночью Джеймс захлебывался слезами, сжимая себя же руками и произнося его имя несколько раз. Джеймс был красив, даже когда спал. Было в нем что-то просто до безумия аристократическое, что сохранялось даже во время сна. Была какая-то черта, на которую взглянешь и сразу подумаешь, что это спит аристократ. Пускай он иногда и правда морщился, вздыхая, а иногда вообще сворачивался калачиком, подтянув ноги и руки к груди и зарываясь лицом в подушке. Тогда он выглядел особенно мило и как-то беззащитно, Эван это его состояние тоже любил. И раньше, увидев это, Эван подвигался ближе к нему и тоже сворачивался калачиком так же, как и он, чуть вытянув руку и взяв его за пальцы. Самое главное - касаться его кожи во время сна. Такую же цель ставил себе и Джеймс, поэтому так не любил спать в малой гостиной, ведь там особо к Эвану не придвинешься. Зато можно было здесь, вытянув руки и обняв его, или взять за руку, или подвинуться и касаться носом его носа или губами его лба. Эвану это тоже нравилось, он любил подолгу разглядывать Джеймса, когда не спалось. Но сейчас ему не просто не спалось. Он чувствовал себя слишком странно, его голова думала о чем-то своем отдельно от Эвана, и эти «невидимые» мысли заставляли сердце Эвана биться в бешеном ритме. Эван и сам не понимал, что с ним было, что это за состояние? То ли ему было страшно, то ли он просто подумал о чем-то плохом и отталкивающем. То ли его тело будто бы мягко ему о чем-то напоминало. Хотя, на самом деле, совсем не мягко. Эван чувствовал всю ту слабость, охватившую его, в полной мере. Казалось, даже руку было поднять сложно, а глаза все время так и норовили закрыться, хотя спать не хотелось совершенно. Дышать тоже было тяжело, и Эван это ненавидел. Ненавидел, потому что начинал задыхаться через минуту, и ему приходилось делать этот больной, но глубокий вдох. Он чувствовал, что температура у него поднялась, и его тело охватила какая-то гипервентиляция. Он откинул одеяло в сторону и зажмурился, тяжело вздохнув. Тело схватило мелкой дрожью, но дрожью не от холода, от чего-то другого. Почему-то стало страшно, Эван будто что-то совсем внезапно понял. Что-то страшное. Джеймс наблюдал за ним, пусть и притворялся спящим. Он тоже пытался понять, что происходило с Эваном и почему он так странно смотрел на Джеймса, постоянно дергаясь, но стараясь делать это как можно незаметней. Он чувствовал его горячее дыхание и жар, который от него исходил. Похоже, у него снова поднялась температура. Рука, на которой лежал Эван, давно затекла, но он не мог ей пошевелить, ведь он же спал. Джеймс смотрел на Эвана из-под ресниц незаметно, стараясь не шевелиться. Но Эван все равно уловил его взгляд и замер, смотря ему в глаза. - Ты не спишь?.. - уточнил он, пару раз моргнув. Он как-то очень странно произнес эту фразу. Судорожно, будто с дрожью в голосе. Джеймс поерзал, и Эван поднял голову, поняв, что отлежал ему руку. Джеймс руку согнул, сгибая и разминая пальцы. - Не спится, - пожав плечами, ответил Джеймс. Хоть ему и не спалось, он все равно чувствовал эту сонную атмосферу, что повисла в комнате. Его тело было расслаблено, а рядом с Эваном было жарко, а ведь он спал в свитере. Особенно он это осознал, когда теплая рука Эвана скользнула ему под свитер на живот, проведя по нему пальцами вниз и аккуратно, но как-то судорожно поддевая резинку его спальных штанов. Джеймс глаза открыл, с искренним удивлением уставившись на Эвана, пару раз моргнув. Эван тоже заглянул ему в глаза, остановив свою руку, которая практически скользнула ему в штаны. - Эван?.. - только и смог произнести Джеймс чуть хриплым голосом. - Джеймс... Переспи со мной, - горячо выдохнув, попросил Эван, подтягиваясь к нему ближе и снова поднимая руку ему на впалый бок. Джеймс свои вытаращенные глаза никуда не убрал, он продолжал смотреть на Эвана так, как если бы он сейчас признался, что он - девушка или гермафродит или что вообще не любил Джеймса все это время. - Эван, ты чего? - Джеймс даже издал смешок, не поверив. - Ты ведь не в том состоянии, чтобы... - Джеймс, но я хочу, - Эван практически застонал, слушая, как бьется его же собственное сердце, и подтягиваясь к Джеймсу все ближе, пропуская руку за его спину и сжимая пальцы, царапая там его кожу. Джеймс поморщился и тихо выдохнул. Конечно, Эван его возбуждал, как он его может его не возбуждать? Другое дело, что Эвану должно быть как бы сложно заниматься сексом, и он сам это понимал. И так внезапно об этом заговорил... - Я хочу сейчас, Джеймс. Возьми меня, ладно? - Твое состояние... - Плевать на состояние, - Эван выдохнул Джеймсу в висок, тут же поцеловав его и приблизившись к его уху. - Я хочу тебя. Сейчас. И мне плевать на состояние, если я этого хочу, значит, я в состоянии это сделать. Разве ты не хочешь? - Хочу ли я? - Джеймс усмехнулся, качнув головой. - Да я сдерживался все эти недели, черт возьми... - Ну вот и отлично, тогда давай займемся этим прямо сейчас, - судорожно пролепетал Эван, закрывая глаза и чувствуя, как он и вправду начал возбуждаться. Джеймс поколебался немного, думая, соглашаться или нет. Взять Эвана хотелось безумно, но ведь ему может быть больно или неудобно. Какую позу вообще принять, чтобы сделать это с ним, недавно прооперированным? Эван выжидающе выдыхал ему в шею, целуя ее с громкими чмоками, пока Джеймс смотрел куда-то в сторону, судорожно облизывая свои губы. - Будет больно - скажешь, - вдруг быстро произнес Джеймс, приподнявшись так, что Эвану пришлось отодвинуться и убрать от него руку. Джеймс навис над ним, выжидающе смотря ему в глаза, и Эван перевернулся на спину, сползши чуть вниз. Джеймс забрался на него верхом, сев ему на бедра и сжав их ногами, улыбнувшись ему так, что это больше смахивало на ухмылку. Джеймс стянул быстро с себя свитер, бросив его на пол, а Эван почувствовал, что у него сейчас сердце выскочит наружу, пробив грудную клетку. Как же быстро оно билось. Причем на удивление это было вовсе не от вида полуголого Джеймса. Эван облизнул губы и протянул к Джеймсу руки, дотрагиваясь пальцами до его обнаженного торса, талии, мягкого живота и бедер, что чуть оголились из-за сползших штанов. Джеймс наклонился вниз, упершись рукой в подушку Эвана, и пару секунд просто смотрел ему в глаза, медленно растягивая губы в улыбке. Эван горячо и судорожно вздыхал, создавалось впечатление, будто бы он задыхался. Но Джеймс привык к этому дыханию. Он поцеловал Эвана в губы, сильно сжав их, а Эван открыл рот, пропуская язык Джеймса внутрь. Джеймс был прав, у него действительно поднялась температура. Но у Эвана всегда сбивалась температура, да и сейчас он был возбужден, вполне возможно, что это было как раз от этого. К тому же в комнате был выключен свет, а улица уже давно погрузилась во тьму, и Джеймс просто не видел, насколько болезненно выглядел Эван, который сейчас по привычке укусил Джеймса за нижнюю губу, оставляя на внешней стороне четкий след. Джеймс так же рефлекторно поморщился и облизнул губы, припадая к его шее и ставя медленно, но страстно на ней засосы, только свои метки. Эван прогнул спину и выгнул шею, зарывшись рукой в волосах Джеймса, который все-таки действовал аккуратно, стараясь не задеть его грудь ни рукой, ни своим телом. - Главное, чтобы тебе не стало хуже, - прошептал Джеймс, выдохнув ему в ключицу. - Все отлично, - так же выдохнул Эван, облизывая губы и смотря в потолок каким-то обреченным взглядом. «Хуже уже не будет», - пронеслось у него в голове, и он сглотнул ком, застрявший в горле. Джеймс чуть сполз вниз в ноги Эвана и, подцепив руками резинку его штанов, стал стаскивать их вниз вместе с нижним бельем. Эван подогнул ноги для удобства и прикусил губу, все еще глядя в темный потолок. Джеймс кинул его штаны на пол и сам стянул с себя всю оставшуюся одежду, заметив, что ему стало намного теплей, чем было раньше. Эван посмотрел на Джеймса, который снова оказался рядом, и раздвинул ноги, пропуская его сесть между них. Почему-то Эван никогда не смущался быть обнаженным перед Джеймсом, позволяя ему разглядывать себя. В нем просто не было этого смущения. Он мог смущаться, например, когда Джеймс говорил ему что-то потрясающе красивое или невзначай брал его трепетно за руку. Но смущаться, лежа перед ним голым? Почему-то никогда не было такого. Джеймс провел руками по внутренней часть бедра Эвана, и тот незаметно содрогнулся из-за мурашек, которые разбежались по коже. Джеймс снова осмотрел его обнаженное тело, рассмотрев каждый изгиб, каждую косточку и впадинку, каждую родинку и задержав взгляд на его родимом пятне на левой выпирающей бедренной кости. Эван снова дернулся от мурашек и шумно выдохнул. Джеймс понял, что тот улыбнулся, и поднял на него глаза, посмотрев пошло исподлобья, при этом сладко ухмыльнувшись. Джеймс чуть привстал и потянулся к тумбе, достав оттуда тюбик смазки и презерватив. Эван томно наблюдал за всем, что он делает, улыбаясь только тогда, когда Джеймс на него смотрел. Странно, что Джеймс еще этого не заметил. Блондин вошел в него аккуратно и медленно, сразу почувствовав, как Эван сжался, а затем и вздохнул, стараясь расслабиться. Мышцы ног сводило от того, что они были широко раздвинуты, и Эван чуть сдвинул их, сжав ими бока Джеймса. Кортвуд томно вздохнул и подтянулся чуть вперед, упер руки в подушку Эвана, принявшись плавно двигаться в нем, выдыхая ему в волосы, что лежали на лбу. Положение было не слишком удобным, он старался не касаться его груди, и Эван оценил его заботу, принявшись целовать его шею, плечи и ключицы. Как же было хорошо. Вот так вот. Без слов. Просто чувствовать его внутри себя, тихо постанывать при каждом его толчке и чуть жмуриться от еле ощутимой боли. С Джеймсом никогда не было по-настоящему больно, и это заставляло Эвана в какой раз понять, что он и правда какой-то особенный. Джеймса же бесило, что он не мог сжать тело Эвана, как раньше. Не мог пропустить руки под его спиной, не мог прижаться грудью к его груди и сжать ее так, чтобы Эван сипло вздохнул, зажмурившись. Хотелось облапать его всего, аж руки чесались, так хотелось это сделать. Но Джеймс прекрасно понимал, что нельзя, да и не ему было жаловаться, потому что он чувствовал себя просто потрясающе рядом с ним сейчас. Сердце Эвана, которое и так билось ужасно быстро, сейчас стало биться как-то... громче. Эван открыл глаза, продолжая покусывать губы, чтобы сдержать рвущиеся наружу стоны. Он совершенно странно для себя осознал, что теперь даже не слышит вздохов и стонов Джеймса, который ускорился в нем, гладил руками его лицо и зарывался пальцами в его волосах, целуя его шею. Он слышал только свое сердце, четкие и быстрые удары. Раз. Два. Три. Джеймс поднял голову и прихватил губы Эвана, сжав их и облизывая, тихо что-то промычав. Эван поднял обессилившие руки и обвил ими шею Джеймса, прекрасно понимая, что ему стало еще неудобней теперь избегать контакта с его грудью. Раз. Два. Три. У Эвана на глаза навернулись слезы от какой-то внутренней беспомощности и одновременно ощущения полного счастья. Чувства захлестнули его, и слезы полились по его вискам, капая на подушку и оставляя большие пятна. Он зажмурился, чтобы они скатились вниз, и тихо всхлипнул, погладив Джеймса рукой по шее. Раз. Два. Три. «Я не хочу. Не хочу. Не хочу умирать», - твердил Эван сам себе, судорожно всхлипывая и чувствуя, как кожа в тех местах, где ее целовал или трогал Джеймс, покрывается мурашками. Джеймс на секунду замер, затуманенным взглядом глядя на Эвана, который плакал так тихо, что, если бы Джеймс не поднял голову, он бы так и не увидел, что тот плачет. - Эван... - проговорил он, растерявшись и насторожившись. Эван почти сразу же, но слабо открыл глаза, попытавшись улыбнуться. Его руки сжались, и он резко притянул Джеймса к себе, просто вынуждая его соприкоснуться грудью с его перевязанной толстыми бинтами грудью. Джеймс было спохватился, попытавшись отстраниться, но Эван крепко сжал предплечьями сзади его шею, не дав ему этого сделать. - Мне не больно... мне никогда не больно с тобой, - выдохнул Эван, всхлипнув и искренне улыбнувшись своим же словам. Джеймс поднял голову и прихватил его губы, продолжая двигаться в нем так же быстро, как и было до этого. Эван плакал, закрыв глаза, но улыбался так открыто и так искренне, что Джеймс улыбнулся в ответ, почувствовав, как глаза защипало. Он чувствовал сейчас такую связь с ним, которую не способна разрушить ни одна существующая болезнь, потому что он слишком, слишком любил его. Эван громко застонал, выгнув шею и царапая кожу на спине Джеймса своими ногтями. Кортвуд боли не почувствовал, он только закрыл глаза, чуть зажмурившись и прикусив нижнюю губу, замерев в Эване на мгновение. Эван поджал пальцы ног и уткнулся носом Джеймсу в плечо, тоже зажмурившись, смаргивая последние слезы. Он не стал ничего говорить Джеймсу, внезапно ощутив себя счастливей всех на свете. Он только закрыл глаза и постарался привести в норму свое дыхание, которое и так было тяжелым, так теперь оно еще было и сбивчивым, слишком быстрым. Джеймс медленно поцеловал его в губы и широко ему улыбнулся, прислонившись лбом к его лбу. Каким же он был приятным, теплым и красивым. Как же хотелось задержать его возле себя подольше… Эван не знал, сколько было времени, когда он проснулся во второй раз. Но, на самом деле, это сейчас волновало его гораздо меньше, чем то, что вся комната перед его глазами расплывалась. Сердце билось слишком быстро, даже захоти Эван посчитать свои удары, он бы не смог, сбился бы со счета после пятого удара. Ему больше не было жарко, просто было ощущение, что тело просто пригвоздили к кровати. Рядом спал Джеймс, лежа на спине и повернув голову к Эвану. Эван громко всхлипнул, сразу же почувствовав слезы на своих щеках. Что-то внутри так сильно сжимало, что было такое ощущение, что это что-то, сжимающее его сердце или легкие, могло их просто раздавить. Где-то что-то отдаленно болело, ныло, но все тело было настолько слабо, что Эван просто этого не чувствовал. Он приоткрыл губы и глубоко вздохнул, глядя своими практически закрытыми глазами в потолок. Они практически не видели, было такое ощущение, будто темнота вокруг них сгущалась. Эван нашел в себе силы перевернуться на грудь и лечь головой на грудь Джеймсу, поджав под себя руки и поставив подбородок Джеймсу на ребра. Он снова громко всхлипнул и сморгнул слезы, чтобы увидеть лицо Джеймса. - Джеймс... Джеймс, - шепотом позвал Эван, с ужасом обнаружив, что голос будто пропал. Он потряс одной рукой Джеймса за плечо, и тот недовольно поморщился. - Джеймс, - снова сиплым и умоляющим шепотом позвал Эван, тряся его за плечо. - Эван?.. - открыв глаза и проморгавшись, спросил Джеймс, сначала пытаясь взглядом найти Эвана и только потом соображая, что он лежит у него на плече. Спросонья он и не заметил, что тот плачет и вообще шепчет, вместо того чтобы говорить обычным голосом. - Джеймс я... я люблю тебя, слышишь? - произнес Эван, сжав губы и прикусив нижнюю губу, смотря на Джеймса сквозь пелену слез. Руки у Эвана затряслись, и он сжал их в кулак, зажмурившись. Джеймс моргнул пару раз и как-то глубоко вздохнул, снисходительно улыбнувшись. - Слышу, - произнес Джеймс, согнув одну руку и обняв Эвана за спину и плечо, еще больше прижимая к себе. - Я тоже тебя люблю, ты же знаешь. Спи, иначе снова будешь усталым весь день, - зевнув, сказал Джеймс, снова закрывая глаза, повернув голову прямо. Эван посмотрел на него и лег щекой Джеймсу на грудь, слушая удары его сердца и роняя слезы ему на голую грудь. Его сердце билось совершенно по-другому. Спокойно, равномерно... здорово. В то время как сердце Эвана слишком быстро разгоняло кровь по венам, отдавая больной пульсацией в голове. Но совсем скоро эта пульсация стихла, и темнота действительно застлала все перед его глазами. В его мыслях наступила полная тишина, а в его душе поселился долгожданный, но больной покой. *** Джеймс проснулся сам, но очень рано, открыв широко глаза. Он понял, что вышел из сна как-то совсем легко, так же легко в него и погрузившись. В комнате стоял свежий и холодный воздух, который лился из приоткрытого на ночь окна. Джеймс ощутил на себе что-то тяжелое, но это была, скорее, приятная тяжесть. Он чуть нагнул голову, увидев на своей груди лежащего Эвана. Лица его Джеймс не видел, видел только его макушку и то, что он лежал очень миниатюрно, поджав под себя руки и плотно сдвинув ноги, которые были чуть в стороне. Джеймс придерживал его рукой за спину к себе с самой ночи. Сейчас он смотрел на свою руку, а затем и на Эвана, что лежал на его груди, и только спустя несколько минут он понял, что улыбается. Джеймс моргнул пару раз и перевел глаза на окно, заметив, что в комнате было как-то слишком темно для утра. Джеймс подумал, что это потому, что утро было раннее, да и пасмурная погода с темными тучами придавала атмосферности. Джеймс пригляделся, заметив, как за окном в воздухе что-то медленно кружится, мечется в разные стороны и даже взлетает вверх. Блондин сначала таращился на это с неким удивлением, а затем просто покачал головой, пошевелив рукой, пытаясь разбудить Эвана. - Эван... ты представляешь, снег идет, - со смешком выдал Джеймс, чуть улыбнувшись и замечая слой снега на деревьях, что росли у окна. - Серьезно, настоящий снег... - вполголоса проговорил Джеймс, снова покачав головой и усмехнувшись. - Эван... - снова позвал Джеймс, замечая, что Эван не проснулся и даже не пошевелился, как бы Джеймс его ни тряс. Джеймс повернул голову прямо и опустил глаза на Эвана, который продолжал лежать в той же позе. Неподвижно, как-то слишком неподвижно. В голове у Джеймса что-то больно кольнуло. Кажется, прямо в мозг. - Эван? - уже громче позвал Джеймс, быстро приподнимаясь и садясь на кровати, сильнее тряся Эвана за плечо. Эван даже не шевельнулся, а когда Джеймс сел, то он просто по инерции подвинулся ему на бедра. Одна его рука упала с тела Джеймса на кровать, и Джеймс увидел его пальцы, такие худые, красивые. Они вовсе не сжимались и не дергались, как это было во снах. Рука Джеймса, которая лежала у Эвана на спине, вдруг странно задрожала, и пальцы его сжались, умоляюще царапнув Эвана по коже. - Эван… Эван, просыпайся, - проговорил Джеймс, услышав, как голос его сломался, став каким-то жалобным, что ли. Джеймс рукой погладил Эвана по голове, пригладив его волосы, и, шумно выдохнув, вытолкнул из легких весь воздух. - Просыпайся, пожалуйста, - прошептал Джеймс, опустив руку ему на шею и погладив ее своими пальцами. Эван не слышал его. Он даже не шелохнулся, продолжая так же неподвижно лежать. Джеймс только сейчас перевел взгляд на его упавшую руку, заметив то, как неестественно она лежала, согнувшись и как-то вывернувшись. - Эван, проснись! - отчаянно и зло сказал сквозь зубы Джеймс, быстро хватая его и переворачивая на спину, кладя к себе на колени и приподнимая его лицо одной рукой. Эван не спал… Джеймс сквозь застывшие слезы быстро оглядел его лицо, приоткрытые губы, впалые щеки и закрытые глаза, сквозь веки которых виднелись красные капилляры. Кожа его была просто ужасного серого цвета, казалось, что Эван просто исчезал и скоро пропадет, став прозрачным. Джеймс с ужасом вдохнул в себя воздух, замерев. Руки его стали трястись, и пальцы, поднесенные к лицу Эвана, жутко вздрагивали, а сердце, наоборот, замедляло свой ход. Джеймс понял, что не слышит его сиплого и тяжелого дыхания. - Эван... Эван, открой глаза! Ну... давай же, - тональность голоса Джеймса за эти две фразы поменялась раз пять, не меньше. Он почувствовал, как внутри что-то с ужасом ломается, и он понял, что совсем скоро услышит грохот. Его рука коснулась холодного лица Эвана и так и замерла на его щеке дрожа. Джеймсу захотелось заорать, но вместо этого он только с размаху ударил себя по щеке, зажмурившись и стиснув зубы. Щека горела от громкой пощечины, в комнате по-прежнему было тихо, и, открыв глаза, Джеймс понял, что это уже не сон. Он снова посмотрел на неподвижное лицо Эвана, ощущая тяжесть его тела на своих ногах, и рукой убрал волосы с его лба, открывая его светлые брови и такой же бледный с сероватым оттенком холодный лоб. Он недолго всматривался ему в лицо как завороженный, снова, как во сне, понимая, что было похоже, что Эван просто спал. Спокойно, безмятежно спал. Но его грудь больше не поднималась так же тяжело, как и раньше. Сиплого дыхания не было слышно, а ресницы вовсе не дрожали. Его тело и лицо замерло, застыв. Джеймс почувствовал, как его приоткрытые губы задрожали, и на лицо Эвану стали падать большие капли, стекая у Джеймса по щекам так быстро, что образовывали сразу несколько широких дорожек. Прошло где-то еще полминуты глухих рыданий, прежде чем ужасный и отчаянный крик разнесся по комнате. Джеймс закричал: «Нет», так сорвано и истерично, вперемешку с рыданиями и ломающимся голосом, что любой, кто услышал бы этот крик, просто замер бы, и кожа у него покрылась мурашками, потому что, казалось, ни один человек не может так отчаянно и страшно кричать. Джеймс сорвался на хрип, и рыдания, перестав быть глухими, стали уже открытыми. Джеймс наклонил голову, быстро подтянув и прижав к себе Эвана, и, уткнувшись носом в его пушистую макушку, громко, навзрыд зарыдал, прося только об одном: умереть сейчас так же быстро, лишь бы не чувствовать все то, что сейчас происходило в душе и что только еще должно было произойти. - Господи, что это было? - послышался голос Эдриана, который открыл дверь и зашел в комнату со странным выражением лица. - Я шел к вам, чтобы рассказать про снег, вы уже ви... - он прервал сам себя, застыв и с каким-то удивлением и искренним непониманием наблюдая за тем, как Джеймс, сев и сгорбившись, со всей силой прижимал к себе Эвана, рука которого упала на кровать и так же неподвижно лежала все это время. Джеймс рыдал, захлебываясь слезами и прижимаясь губами к голове Эвана. До Лейсли доходило очень медленно, но на самом деле он давно все понял. С того самого момента, как только услышал крик Джеймса, он просто не хотел это признавать. Губы Эдриана скривись, а рука, лежащая на ручке двери, дрогнула, сжавшись. - Нет, Джеймс, он ведь... - он оторвал глаза от Эвана, посмотрев на Джеймса, который прижимал его к себе, как игрушку, сильно сжав и начав медленно раскачиваться из стороны в сторону. - Господи... черт возьми! - Вероника, забежавшая в комнату, громко выругалась, прижав руку ко лбу и быстро подбежав к кровати. На самом деле, уже когда она подходила к комнате Джеймса, ее сердце обеспокоенно забилось, а руки похолодели. Ее чутье никогда не обманывало, и этого она и боялась. Ворвавшийся в комнату Джулиан толкнул плечом Эдриана, и тот только сделал пару шагов в сторону, ухватившись рукой за кресло и облокотившись об него, чтобы не потерять равновесие. Вероника, встав одним коленом на кровать, взяла Джеймса за плечи, а затем и спустилась на руки, принимаясь отцеплять его от Эвана. - Джеймс, отпусти его! Слышишь, отпусти, - она поняла, что крик сейчас неуместен, и сошла на шепот, уже не требуя, а прося Джеймса отпустить Эвана, которого он прижал к себе как можно сильнее. Джеймс только дернулся в сторону и снова зашелся рыданиями, гладя Эвана по голове и целуя его в волосы, надолго задерживая на них губы. - Этого... просто не может быть, - прошептал Джулиан, в полном шоке тараща глаза на кровать, на которой развернулась целая трагедия. Рыдания Джеймса слышны были даже в коридоре, и Ленц замедлил шаг, почувствовав, как в сердце сильно укололо. Он никогда не слышал, чтобы Джеймс так плакал. - Господи... ну, помогите же мне! - взмолилась Вероника, поднимая глаза на Роуза и Ленца, которые остановились в проходе застыв. Первым спохватился Ленц, буквально пулей подбежав к кровати и тоже вставая одним коленом не нее, сначала опустив руку на голову Джеймса, а затем и на его плечи, уже двумя руками сжав. - Джеймс, тише, не надо, - проговорил Ленц своим бархатным голосом, сжав руки Джеймса и расцепляя их, заставляя отпустить Эвана. У него получилось даже не за счет того, что он был сильнее Джеймса, а за счет того, что Джеймс сейчас находился в какой-то прострации и смутно понимал, что происходит. Вероника быстро села на кровать и теперь уже взяла Эвана в свои руки, аккуратно переложив его на свои колени и убирая волосы от его лица. - Пульс проверь, - быстро кинул Эрик, который ринулся на выход из комнаты, собираясь что-то принести. - Он может быть мертвым еще с ночи, о чем ты?! - громко и истерично сказал Эдриан, сглотнув и садясь в кресло, наблюдая за тем, как Ленц помог Джеймсу подняться, а сам тоже припал к Эвану, подняв глаза на Веронику, которая сосредоточенно, но судорожно решала, что делать. Около отрытой нараспашку двери Джулиан зашелся плачем, спрятав свои лицо в ладонях и отвернувшись ото всех, не сумев сдержать слезы. Плечи его затряслись, и он сгорбился, чувствуя, как между пальцев на пол стекают слезы. Роуз быстро обнял его и прижал к себе, сожалеющим и очень тяжелым взглядом сначала посмотрев на Эвана, а затем и на Джеймса, который в каком-то ужасе отошел от кровати, запинаясь и дрожа всем телом. На нем были надеты только штаны, поэтому эта дрожь была отлично видна. Эрик забежал в комнату, чуть не споткнувшись на пороге и выругавшись громко и четко, но никто не обратил внимания. Он сам подбежал к кровати, а за ним зашла и сонная, видно, что только проснувшаяся Лили в своем красном пеньюаре. Она в каком-то глубоком удивлении оглядела всех, кто стоял рядом, а потом перевела свои большие глаза и вперед, сталкиваясь с Джеймсом. - Джеймс?.. - произнесла она, тут же просыпаясь и глядя на блондина, которого трясло от рыданий и ужасной боли внутри. Она быстро шагнула в комнату и остановилась у кровати, у которой уже столпились Эрик, Нойманн, Ленц и Вероника. Лили громко ахнула и прикрыла рот рукой, расширив свои глаза просто до предела. Ленц поднялся на ноги и отошел от кровати, потирая свой лоб и громко вздыхая, глядя куда-то в сторону. В комнате поднялась какая-то неприятная суета, молчание прервалось громкими разговорами, в которых ничего было не разобрать, и стало как-то очень душно, хотя Джеймс еще пару минут назад чувствовал, какой же здесь был свежий и прохладный воздух. Ленц поднял глаза, натыкаясь ими на Джеймса, который отошел к середине комнаты, обнимая себя руками и тоже смотря на Ленца с застывшими слезами в глазах. - Джим... - медленно проговорил Ленц, поднимая руки и подходя к Джеймсу. Тот сначала покачал головой, а затем и шарахнулся назад, подавившись слезами. - Нет, Ленц... - дрожащим голосом попросил Джеймс, быстро помотав головой, отчего резинка сорвалась с его волос, и сами волосы ударили ему по лицу, рассыпавшись по его плечам. - Нет! - Джим, послушай... - Ленц попытался схватить Джеймса за руки, но тот дернулся как ошпаренный и зарылся одной рукой себе в волосы. - Нет, не трогай меня! Никто... не трогайте меня! - своим страшным голосом прорычал Джеймс, быстро кинувшись к открытой двери и выбегая в коридор, чуть ли не сбив стоящих на пути Роуза и Джулиана. Роуз только проводил его тоскливым и больным взглядом и снова перевел взгляд на Ленца, медленно покачав головой. Ленц запрокинул голову вверх и закрыл лицо руками, надавив ладонями на свои глаза. Внутри все было так скомкано и непонятно, что хотелось просто не просыпаться этим утром, вернув время обратно. Он не хотел оборачиваться и видеть лежащего на кровати Эвана с этим ужасным оттенком кожи, закрытыми глазами и нулевой реакцией абсолютно на все. Не хотелось видеть бедного и убивающегося Джеймса, рыдающего Джулиана, прослезившегося Эдриана, суетящихся Нойманна, Веронику и Эрика и не знающего что делать Роуза. Не хотелось видеть Лили, которая была все в том же шоке и из-за этого не могла заплакать или выдавить хоть слова. Она только смотрела на Эвана... того самого Эвана, который читал ее книги, говорил с ней про фильмы и любовь, обсуждая Джеймса и выслушивая ее рассказы про Уилла и семью. Эвана, с которым она больше не поговорит, не услышит его голоса и этих странных пауз, которые он делал между словами. А еще он так странно выговаривал имя Джеймса… - Господи, бедный Джеймс, - проговорила она, садясь на край кровати из-за того, что ноги ее подкосились. Эдриан упер локти в свои колени и закрыл руками рот и нос, взглянув на Лили покрасневшими глазами. - Черт возьми, что делать? - судорожно проговорил он, всхлипнув и вздохнув одновременно, прикрывая глаза и делая большую паузу. - Я... я не верю, что это конец. - Господи, Рони, ты не слышишь меня, - как-то раздраженно проговорил Эрик, и Ленц открыл глаза, убрав руки от лица и перестав расхаживать по комнате. Он вынул из кармана свои дорогие черные сигареты с позолоченным обрамлением и быстро прикурил, судорожно затягиваясь. - Эрик, только не ори, ладно?! - серьезно, но сдержанно, прохладно попросила Вероника, все еще держа на своих коленях Эвана. - И без твоего ора хреново... - Все... потеряно, - одновременно с ней сказал Джулиан, громко всхлипывая и говоря Роузу в грудь, отчего его слова казались приглушенными и тихими. Роуз только сильнее прижал его к себе, отворачиваясь к двери и прикрывая глаза, поставив подбородок Джулиану на макушку. - Все... все... Эван... - бормотал Джулиан, снова зайдясь слезами. - Может, стоит остановить Джеймса? - вдруг своим монотонным голосом произнес Нойманн, выпрямившись и размяв шею. Ленц покачал головой, выдохнув белый дым, прекрасно понимая, что Джеймса уже ничего не остановит. Процесс, разрушающий его с самого основания, уже запущен. - Ты понимаешь, что он чувствует? Как остановить-то? - вдруг серьезно кинул Роуз, закатив глаза и обреченно покачав головой. Нойманн приподнял брови, посмотрев на аристократа. - Нет, сэр, я про... - он указал пальцем в сторону окна, и все те, кто был в состоянии, просто повернулись и тоже взглянули в окно. Брови Лили сложились домиком, и между ними появилась морщинка. Губы девушки дрогнули, а глаза заслезились от того, что она увидела. А увидела она Джеймса, который лежал на снегу прямо около дома, вздрагивая и рыдая. - Боже... - проговорил Ленц, вздохнув и прислонив руку с зажатой между пальцев сигаретой ко лбу, тоже наблюдая за лежащим на снегу Джеймсом. На самом деле, такой цели, как упасть на снег посреди двора и рыдать, Джеймс себе не ставил. Он просто пытался убежать от всех своих страхов и от того, что было в доме, буквально не чувствуя землю под собой, и, выбежав во двор, он просто споткнулся о торчавшую корягу в покрытой снегом земле, упав и уже не сумев подняться. Он сжимал руки в кулаки, содрогался всем телом и бил руками по холодной земле, что обжигала кожу в тех местах, где она была открыта. Джеймс носом уткнулся в снег, и горячие слезы капали на него, прожигая насквозь. Было больно что-либо понимать. Одна мысль: Э.в.а.н м.е.р.т.в. Ее было достаточно, чтобы потерять самообладание и рыдать, лежа на снегу, чувствуя, как снежинки падают ему на голую спину, неприятно обжигая ее. Джеймс не сдерживался и не стискивал зубы. Он рыдал в открытую, страшно и громко, пытаясь этими стонами и всхлипами заглушить внутри грохот, что создавали падающие замки. Было больно оттого, что казалось, будто сердце останавливалось, а оно продолжало биться. Джеймсу хотелось умереть. Впервые. По-настоящему. Ему просто хотелось, чтобы его сердце остановилось, перестало биться, потому что внутри он ощущал, что был мертв, а если не мертв, то максимально приближен к смерти. А это ужасно - продолжать жить, когда внутри все умерло и все, все замки до единого были разрушены. - Почему... почему, ну за что... - сорвано выталкивал из себя слова Джеймс, сжимая в руке снег и трясясь уже не только от рыданий, но и от холода. В голове только и крутился этот вопрос: «Почему?», а ответов на него не было. Ни единого. Потому что Эван заслужил жить. Он заслужил того, чтобы не умирать в семнадцать лет, а Джеймс не заслужил того, чтобы остаться здесь и мучиться. Кто знает, сколько он проживет? Но... как это, жить без Эвана? Спать без него, просыпаться без него, есть, жить, существовать без него? Он же его жизнь, он же все его существование, которое так просто отняли, не дав насладиться им подольше. Джеймс никогда не думал, что человеку может быть так больно. Намного больнее, чем во сне. Теперь он думал, что сон был просто ничем по сравнению с реальностью. Джеймсу казалось, как внутри медленно, но стремительно разрывался каждый орган, лопались все капилляры, натягивались все вены, разрываясь, и кровь из них выливалась в организм. Иначе почему ему было так холодно? Он даже не осознавал того, что лежал сейчас на снегу полуголый и что его челюсть и зубы сводило от холода, а губы давно посинели. Только горячие слезы грели щеки, стекая по подбородку и капая на снег. - Забери... забери меня, - умоляюще выкрикивал Джеймс то ли матери, то ли Эвану, но ни один из них его не слышал. Джеймс свернулся калачиком, подтянув ноги к груди, и громко всхлипнул, облизнув соленые губы, которые ужасно дрожали от холода. В голове как назло проносились все те приятные, счастливые, но сейчас такие больные моменты, которые они с Эваном прожили вместе. Он вспомнил все: и как спал у него на коленях в электричке, и как Эван сидел на столе в библиотеке Лили и целовал Джеймса, сжав ногами его бедра. Он вспомнил, как поцеловал его в лоб тогда, в Блэкберне, когда они стояли на мосту, и как их сфотографировала Лили. Вспомнил, как они первый раз занимались сексом и как за окном выстреливал фейерверк. Вспомнил его прекрасный голос, большие болезненные глаза и эти паузы между словами. Вспомнил, как редко Эван начинал язвить и иронично перекидываться сарказмами с Джеймсом или как он улыбался иногда так искренне и открыто, а иногда так хитро и по-дьявольски настораживающе. Вспомнил, как они несколько часов назад занимались сексом, как Эван плакал и прижимался к Джеймсу, хотя ему было больно. Теперь Джеймс понял, почему он это делал. Он вспомнил, какая приятная была его кожа на ощупь, вспомнил, как Эван любил имя Джеймса и как он любил самого Джеймса. Его никто так больше не полюбит. И сам Джеймс не смог бы никого полюбить, потому что существовал только Эван, больше таких людей не было. Никто его больше не поймет так быстро, с полуслова, как он. Никто больше не будет слушать его истории и рассказы с таким интересом. Никто не станет смотреть на него с таким обожанием и любовью в глазах, будто бы они всю жизнь любили друг друга. Джеймс больше никогда не услышит по утрам: «Доброе утро, Джеймс», и его утро уже никогда не будет добрым. Он никогда больше не увидит этих глаз, не услышит его голоса, не сожмет его красивые и худые руки и больше никогда не прижмет его к себе, вдыхая вкусный и ягодный запах его волос... Почему было так больно, почему сердце Джеймса не остановилось вместе с его сердцем? Почему он должен терпеть жизнь без него и так убиваться сейчас? За что все это ему? - У меня... никого нет, - вместе с рыданиями глухо произносил Джеймс, сжимая уже онемевшей рукой снег. - Никого нет, у меня забрали всех, кого я любил или пытался любить. Всех, кто был мне дорог... а теперь ты забрал и его? Ты забрал моего Эвана, оставив меня здесь, одного! Какого черта, Бог?! - истерично с хрипом прокричал Джеймс, поднимая голову вверх и тараща глаза в светлое и противное на вид небо. - Какого черта?! Забери и меня, забери, я не хочу... не смогу, - Джеймс снова уронил голову на снег, слыша, как начал заикаться из-за холода. Он не знал, сколько именно пролежал там, рыдая и что-то кому-то говоря. Он не помнил, сколько именно моментов с Эваном прогонял у себя в голове снова и снова. Не помнил даже, слышал еще этот грохот внутри себя или нет, но он прекрасно знал, что уже пустой внутри... Он почувствовал только, как теплые и большие руки касаются его плеч и сжимают их, приподнимая его с холодного снега. - Давай, Джим, вставай... - проговорил голос Ленца где-то совсем рядом с ухом. - Не надо, Джеймс, ты заболеешь, - твердил он, поднимая Джеймса на ноги и укрывая его трясущиеся плечи пледом. Джеймс только потеряно, со слезами на глазах смотрел вперед. Причем выглядел он и правда потеряно, будто бы телом он уже был мертв, но душа в нем металась и рвалась наружу. - Пошли, нам нужно поговорить, - шепнул Ленц, поцеловав Джеймса в голову и смахивая рукой с его волос снег. - Не убивай себя, Джим. И Джеймс послушно пошел за ним, хотя он даже не слышал, что именно говорил ему Ленц. В его голове не звучал даже голос Эвана. Там было пусто и тихо. Так же, как и раньше. Джеймс снова остался один. *** Просто бывает так, что внутри рушатся замки. Сколько бы их ни было. Все и разом. Одновременно. Рушатся вниз с диким звоном, а их обломки ранят потом органы и кости. И все тело начинает ломить, выворачивая наизнанку. Да, бывает так, что от эмоционального состояния страдает и физическое. Многим известно, что такое, когда все надежды и мечты разом рушатся, как вот эти вот замки, сметая на пути все прочие мысли, здравый смысл и трезвые, обдуманные поступки. Все это разом летит к чертям, когда эти замки, что подпирали все эти годы твое эмоциональное состояние, разом рушатся, разбиваясь о прочные кости. Солнце все не выглядывало, и снег все не таял. Такое ощущение, что зима, попрощавшись, снова вернулась семнадцатого февраля, тогда, когда впервые за февраль выпал снег. В ту самую ужасную ночь. Но... была ли она настолько ужасней остальных прошедших дней? Поместье Делайтов снова стало тихим и спокойным убежищем, прячущимся за густыми деревьями, сквозь которые редко пробиралось солнце. Издалека можно было подумать, что в поместье никто не живет, пусть и выглядел дом тепло и дружелюбно, атмосфера вокруг него была какой-то слишком пустой, и казалось, что даже пахло стариной. Только вечером в нескольких окнах загорался свет, который чуть-чуть освещал темную улицу. Ночи здесь были до мурашек темными. В Дейтоне никогда не было поместий больше и шикарней, чем поместье брата и сестры Делайт, родители которых давно уже уехали в другую страну продолжать бизнес там. После отъезда юной наследницы Делайт перестал устраивать приемы, но ходили слухи, что он часто появлялся на чужих приемах с неким блондином, знатным своей плохой репутацией и проблемной психикой. Поползли слухи, но слухи - такое явление, которое исчезает так же быстро, как и начинается. У Джеймса никогда не было больной психики, просто только одному Ленцу было известно, что за кучей всех этих сарказмов и иронии скрывается очень ранимое и живое существо, которому нужен контроль и которое не знает, что делать со своей жизнью. И Джеймс Кортвуд явно не был каким-то плохим и ужасным человеком, который все делает наперекор отцу, чтобы отомстить ему за смерть матери или за то, что он бросил его одного расти в поместье среди слуг и прочей роскоши, которая ему была ничуть не нужна. Джеймс всегда был эгоистом и всегда жил только для себя, потому что никому другому его жизнь и не нужна была. Каким бы он богатым и красивым ни был. Он никому не был нужен так, как нужен был этому парню, которому он спас жизнь и в которого в итоге влюбился. Джеймс всегда был очень самонадеянным, потому что ни на кого другого ему надеяться и нельзя было, и Джеймс вовсе не был психом, как его мать, ему просто передалась ее странность и способность иногда «уходить от мира в себя», слишком большая подверженность зависимости от мыслей. Но Джеймс никогда не был плохим и желающим задеть каждого человека, что с ним говорит. Это было известно только Ленцу Делайту, и ему пора было поделиться этим с кое-кем еще. Задний двор поместья Ленца ничем не отличался от переднего, разве что здесь не было каменного и давно не работающего фонтана, который Ленц просто терпеть не мог, но он нравился Лили, поэтому он его не сносил. Задний двор Ленца был большим и белым. Снежная поляна, сквозь которую нельзя было увидеть землю или хоть одну сухую травиночку. Спереди, сзади и справа были деревья, целая роща деревьев, голых, без единого листочка. На голых ветках блестел иней, а если посмотреть сквозь них, то можно увидеть только темноту, ведь этот лес был, казалось, бесконечным и тянулся от Дейтона до самого Йорка. Казалось, именно этот лес заканчивался в Дарк Холлоу у поместья Джеймса. Ленц любил об этом думать, потому что это значило, что между их домами есть какая-то связь. Джеймс стоял посреди этой снежной поляны и смотрел вперед, иногда отрывая глаза от снега и переводя их вправо или влево, будто осматривая местность. Куртка, накинутая на его плечи, была не застегнута, да и ему самому не было холодно, даже учитывая то, что он и правда заболел. Возможно, Ленц был прав, и лежать полуголым на снегу было слишком. Похоже, вакцина действительно дала трещину, и болезни стали одолевать Джеймса. К тому же он так и не перестал курить и стал выкуривать еще больше. Все эти дни Джеймсу казалось, что он вовсе не жил, а выживал в этом доме. Никто так и не уехал, а Джеймсу необходимо было побыть одному. Но его никто не оставлял в покое, особенно тогда, когда Джеймс случайно поранился, а все подумали, что он попытался вскрыться. Нет, Джеймс не пытался покончить с собой, ему сил бы не хватило что-то с собой сделать. Он только и мог, что просить забрать его отсюда, но в последнее время просьбы эти прекратились. Он вообще з.а.м.о.л.ч.а.л. И вот так вот ни с кем не разговаривая, иногда выходя из своей комнаты и спускаясь вниз к другим, он и жил, хотя... разве такое назовешь жизнью? Жил кто угодно, но только не он. Внутри дома было еще хуже, чем снаружи. Снаружи хотя бы хватало воздуха и было ощущение того, что его никто и никуда не запирает. Но на улицу он редко выходил, он вообще редко вставал и что-то делал. Здравый смысл предлагал ему вернуться в школу, но... какая может быть учеба сейчас? Еще многое предстояло сделать, много слез выплакать, многое так и не сказанное сказать... какая школа? Школа сейчас была таким мелким по сравнению со всем тем, что происходило. Джеймс внезапно почувствовал себя выше всего этого, умнее всех тех, кто там учится. Он будто прошел школу жизни, и обычная школа ему была ни к чему. Как и тем, кто остался в поместье Делайтов, бросив работу. Только Роуз иногда отлучался и, как Джеймсу казалось, спасался где-то за пределами этого дома. Почему сейчас всем было не до разговоров, Джеймс понимал, но ему в глубине души хотелось с кем-то поговорить. Поговорить о многом, но в то же время ни о чем. С тем, кто бы выслушал, не осудил и в конце понимающе кивнул. С тем, кто вряд ли стал бы заумно отвечать ему, пытаясь успокоить. Но таким человеком был не Ленц. Странно, но им был даже не Эван, ведь это было уже невозможно. Джеймсу хотелось поговорить с несуществующим человеком, он сам понимал, что его нет, и от этого становилось только хуже. Но он хотя бы понимал, что еще живет, а не сошел с ума и не ушел в себя, запершись там. Потому что было хуже. Там уже точно не было Эвана и мыслей о нем, там были только мысли о жизни, пустоте, несправедливости, а еще и куча вопросов, на которые предстояло ответить. Ранки на нижних веках никуда не исчезали, а глаза практически болели от слез. Но нет, Джеймс больше не рыдал, как в тот раз, просто слезы всегда стояли у него в глазах, так и не скатываясь с них. Поэтому они всегда были блестящими, усталыми и ярко-голубыми. А еще очень напоминали глаза Эвана в те дни после операции. Такие же прикрытые и маленькие, замученные. Снег медленно кружил в воздухе и падал Джеймсу на плечи и волосы. Ветра не было, было достаточно тепло и тихо. Очень тихо. Слишком тихо для того, чтобы отвлечься от мыслей. Джеймс попытался сосредоточиться на местности, смотря по сторонам и приглядываясь, что-то представляя, морщась, жмурясь и стискивая зубы, громко вздыхая, лишь бы не позволить горячим слезам обжечь лицо. - Что ты делаешь? - услышал Джеймс голос позади себя. Голос совершенно не насторожил его, он только открыл глаза и снова посмотрел перед собой, смаргивая противную пелену слез и громко набирая в легкие воздуха. Джеймс даже не задумался, услышав голос, хотя раньше он бы здорово насторожился, а сердце в груди встало. Наверное, Джеймс был слишком опустошен, чтобы чего-то бояться, тем более какого-то голоса. Голоса из прошлого. - Ищу место для... - Джеймс подавился словами, издав какой-то звук, напоминающий то ли жалобный вздох, то ли приглушенный писк. Слезы снова обожгли глаза, а грудную клетку сдавило, не пропуская слова дальше горла.- Могилы... - еле выдавил из себя он, поднеся руку к лицу и снова шершавым рукавом растирая глаза, делая эти ранки более заметными. - Вот оно как...- тихо произнес голос, хмыкнув. У Джеймса внутри что-то резко сжалось, похоже, это было сердце, которое будто бы зажали в руке, а оно продолжало пульсировать и толкать кровь по венам. - Я знаю... чего ты хочешь, - произнес Джеймс, быстро обернувшись, отчего в голове это движение быстро отдалось болью. Он столкнулся взглядом с глазами отца и быстро, но судорожно вздохнул. - Я знаю, что ты очень зол, знаю, что ты хочешь устроить мне длинный разговор и промывку мозгов, - Оливер Кортвуд внимательно посмотрел на своего сына, а затем стал медленно подходить к нему, смотря прямо в глаза. Джеймс замолк, подавившись воздухом, но с места не сдвинулся, он слишком устал, чтобы бояться еще и отца. - Не знаю, может, ты хочешь еще и ударить меня, наказать, привезти обратно, напугать лишением наследства, ведь ты столько месяцев меня искал, я сорвал твой проект, я своровал у вас эксперимент, я устроил полный хаос, и меня теперь все ненавидят... Я знаю, чего ты хочешь, только... - Джеймс почувствовал, как по щеке все-таки прокатилась горячая слеза, и сжал дрожащие губы на мгновение. - Только не сейчас… не сегодня, не в ближайшую неделю или месяц. Давай не сейчас, я слишком устал, слишком много случилось того, чего не должно было случиться, я не смогу разговаривать с тобой или слушать тебя, я... - Джеймс не договорил, глядя в грудь отца, который, остановившись прямо перед ним, поднял руки и обхватил ими Джеймса, чуть склонив голову. Он обнял сына так крепко, как никогда еще не обнимал. По крайней мере, Джеймс не помнил, чтобы его когда-нибудь он так обнимал. Джеймс сначала глубоко в душе удивился, но потом просто закрыл глаза и громко выдохнул, всхлипнув. Оливер Кортвуд, перед тем как встретиться с сыном, провел несколько часов, разговаривая с Ленцом Делайтом. Что он чувствовал, когда Ленц позвонил ему и сказал, что Джеймс все это время был тут? Нет, не злость. Облегчение. Его сын все время был у Делайта в поместье, он жив, здоров, и все в порядке. Его в последнюю очередь волновало, что стало с его проектом. Но, когда он приехал, внутри поселилось какое-то чувство злости и желание отчитать сына или наказать его. И он бы сделал это, если бы не Ленц, который рассказал ему абсолютно все, все то, что произошло. У Кортвуда было такое ощущение, что он прочитал книгу или посмотрел фильм. Разве такое бывает в жизни? Но это случилось с его сыном, значит, да. А по ходу рассказа Оливер много раз чувствовал себя ужасно и даже оскорблено, особенно тогда, когда Ленц рассказал про Блэквуда и про то, что он хотел сделать с Джеймсом. Ему даже стало стыдно за то, что он пожалел его, узнав о его самоубийстве. Сначала он не поверил и до сих пор не верил бы, если бы сам лично не видел его труп, болтающийся в петле на шее в этой маленькой гостиной, где он пытался пристать к Джеймсу. Так этому ублюдку и нужно, Оливер бы точно не допустил, чтобы он после этого ходил по земле абсолютно целым и невредимым. Увидев Веронику, сына Ганса и Эдриана, он почему-то не удивился. Уж слишком резко они все пропали и слишком настойчиво Эрик не брал трубу. Но у него не было злости или обиды на Ленца, который не признался Кортвуду, что его сын был здесь, укрывая его и этот «проект». Он понял его, так поступил бы любой, кто дорожит Джеймсом. И Оливер только сейчас понял, от чего именно так упорно сбегал Джеймс и почему так не хотел быть пойманным. И у него впервые проснулось что-то теплое к сыну вместо осуждения и злости. - Джеймс, ты слишком долго обо всем этом думаешь, - вдруг подал голос отец, прижимая сына к себе и дотрагиваясь щекой до его волос. - Как не думать?.. Это... это конец, - Джеймс сошел на шепот, громко всхлипнув и зажмурившись, решив поддаться объятиям отца, хотя он и не очень понимал, что вдруг на него нашло. Неужели Оливер понял Джеймса, неужели он понял, что и его сын может любить и быть хорошим, как и остальные дети? - Нет, Джеймс, не конец, - металлическим, но ласковым голосом сказал старший Кортвуд, подняв одну руку и неуверенно дотронувшись до белесой головы сына. Как же долго он его не обнимал, когда это было в последний раз? Джеймс успел стать таким высоким, но он все равно был ниже своего отца, а еще он как-то заметно похудел, об этом говорили впалые щеки. На самом деле, даже несмотря на все его изменившееся в худшую сторону, усталое, но очень трогательное лицо, Оливер узнал в нем своего сына. Он даже сейчас был похож на Ирис, ведь она выглядела так же, когда понемногу начинала сходить с ума. - Не конец, все продолжается, жизнь не кончилась, перестань об этом думать. Зачем ты ищешь место для могилы здесь? - Оливер взглянул вниз за спину Джеймса, которая содрогнулась. -Потому что он прожил здесь все это время, потому что... - Хватит, это слишком. - Я не... - Джеймс, - серьезно сказал отец, взяв Джеймса за плечи и отстранив его от себя. Джеймс поднял на него глаза и судорожно вздохнул, смаргивая очередные слезы. - Когда ты успел так измениться? - Я не изменился, я всегда таким был. Просто ты был слишком занят, чтобы это заметить, - Джеймс качнул головой и посмотрел куда-то в сторону своим пустым, но каким-то обиженным взглядом. - Это правда, - тихо усмехнувшись, сказал Оливер, погладив плечи сына и рассматривая его, ведь он не видел его два с половиной месяца. - Я даже не знал, что ты способен т.а.к. кого-то любить. В этом отношении ты намного лучше меня. - Ты тоже любил мать, - еле выдавил из себя Джеймс, хотя на самом деле ему хотелось так думать. - Любил, но... но у нас были постоянные преграды для какой-то чистой и особой любви. Я удивлен, что тебя эти преграды нисколько не волновали. Хотя я не сторонник всего этого. Между любовью и работой я выбрал бы работу... - В этом и есть твоя проблема, - серьезно сказал Джеймс, взглянув отцу в глаза. Оливер замер, чуть сузив свои зеленые глаза и прикусив губу изнутри. – Тебе слишком была важна работа. Ты помешался, отец. Я признаю, что ты гений и прочее... но ты забыл обо всем, кроме работы. И это касается не только меня, - голос Джеймса дрогнул, и он закрыл глаза, губы его скривились. - Но и его... - Не обвиняй меня, Джеймс, - попросил отец, качнув головой. - Я не хочу тебя обвинять, я... - И себя тоже не обвиняй, - прервал его Оливер, взглянув ему в глаза, - ты-то уж точно не виноват. Джеймс поднял глаза на отца, и в них читалось еле заметное удивление. Отец ни в чем его не обвинял? Не кричал на него, не ударил, не стал читать нотации, не приехал сюда с полицией? Ладно, это можно было еще понять, но то, что он ни в чем его не обвинял. В Джеймсе проснулась некая благодарность ему, что ли. И это чувство было таким теплым, отдаленно греющим что-то внутри. - С каждой потерей ты становишься сильней, Джеймс, помнишь? - произнес отец, смахнув снежинки с его плеч. - Но я не хочу больше никого терять, - прошептал Джеймс таким больным шепотом, что Оливер обеспокоенно взглянул ему в лицо. - Я не хочу быть сильным, я просто хочу, чтобы он был рядом, вот и все. - А он и рядом, разве ты не чувствуешь? - Джеймс поднял глаза на отца, как-то странно на него посмотрев, а Оливер слабо улыбнулся, отчего уголки его глаз сузились. Джеймс выдохнул и поджал губы, ведь он не мог сказать точно, что не чувствовал Эвана рядом. - Я просто не знаю, что делать... - шепотом признался Джеймс, отведя взгляд в сторону, замечая, что он больше не плакал, но слезы все еще стояли в глазах. Оливер снисходительно на сына посмотрел, сжав его плечи. - Для начала пошли в дом. Хватит заниматься всем этим, Джеймс, - блондин опустил голову и сжал губы, поддавшись рукам отца, которые потянули его вперед. Он впервые послушал его. По-настоящему послушал, без претензий или пререканий. Отец был... прав, а Джеймс вдруг понял, что пустота внутри если не исчезнет, то у него всегда будут те, кто попытается ее заполнить. У них не получиться, но попытки будут. Значило ли это то, что он был не один?.. Слишком странно было сейчас это осознавать, ведь так долго он считал себя одиноким и никем не понятым. Эван изменил его жизнь, и только он мог изменить ее обратно, это было в его руках. Джеймс понял, что в какой-то степени зависел от него, забыв о других людях. Но он всегда будет чувствовать эту сильную, нежную и теплую любовь к нему, чем бы в итоге все ни кончилось, как бы долго Джеймс и ни прожил без него, без его слов или улыбок. Он был счастлив, что такой человек присутствовал в его жизни, был счастлив, что именно он оказался тогда в лаборатории. Джеймс был богат, ведь у него было такое сокровище. И оно будет у него всегда. Всегда. Оливер Кортвуд посмотрел на задумчивое и потерянное лицо сына, на его живые и блестящие глаза и чуть улыбнулся, обняв его за плечи и прижав к себе. Он еще никогда не чувствовал такую близость с ним; было такое ощущение, что он только сейчас осознал, что он - его сын, каким бы он ни был. Оливер наклонил голову и коснулся губами его волос, тихо прошептав: - Подожди, и солнце еще осветит твою жизнь. Оно всегда так поступает. Джеймс прикрыл глаза, заходя за угол дома, и сжал руками куртку, глубоко вздохнув. Ленц многозначительно посмотрел вдаль, сжав руками свои локти, и, чему-то медленно кивнув, задернул штору, отойдя от окна. Дом снова стал похож на давно забытый кем-то уголок.