Возьми своё небо

Казалось, Леопольд Гроттер не испытывал никаких мучений со стороны собственной совести, спокойно пересказывая случившееся. Может быть, звучало странно, но Таня чувствовала, что слова отца были правдой – вот только ей самой от этого ни холодно, ни жарко. - Вероятно, перерезали тормоза, - продолжал Леопольд. – Но, собственно говоря, у нас ещё было несколько секунд, чтобы выпрыгнуть… - Через пассажирскую дверь, - Софья, казалось, чувствовала себя намного хуже, чем её муж. - А трупы… Подвезли потом. Деньги. Всё в мире решают деньги – и Таня повторяла про себя эту фразу десятки раз, пытаясь успокоиться. Мать лежала на кровати, старой, потрёпанной, но всё ещё целой. Она едва заметно улыбалась и, казалось, была рада видеть собственную дочь. Софья получила достаточно много травм – её правые рука и нога были в гипсе, а сама женщина не могла повернуть голову, от этого ей становилось безумно больно. Леопольд, казалось, даже и не падал никуда. Единственное, что с ним случилось – так это пара порезов да синяков. Может быть, надо было начинать радоваться, но Гроттер чувствовала себя опустошённой. Она не понимала, почему за такой огромный отрезок времени родители не удосужились сообщить ей, что живы. Теперь дурман словно отошёл куда-то в сторону, но Таня чувствовала, что совсем скоро он вернётся и с новой силой разрушит всякое подобие её адекватной жизни, на которую ещё можно было надеяться. Всё это было настолько странным, но она уже даже спорить не пыталась с собственным подобием судьбы. Как всё это сделать более счастливой реальностью? - Как Ира? – наконец-то шёпотом спросила Софья. Она ещё не могла говорить – она пыталась позвонить, и смогла один раз дозвониться, хотя, впрочем, тот звонок принёс больше горести, чем радости. Таня отвернулась. - Прекрасно, - промолвила наконец-то она. – Ира быстро отошла от лекарства, которое ей вкололи. Леопольд вскинул голову, услышав, что его младшенькой дочери кто-то навредил; а то, в каком состоянии была сама Таня, казалось, его ни капельки не волновало. Прежде Гроттер отдала бы всё, лишь бы только вновь оказаться в семейном кругу, а сейчас опять начала испытывать едва ли не ненависть к собственным родителям. Она понятия не имела, откуда взялось что-то подобное, но, тем не менее, не могла остановить бесконечный поток собственных глупых, предельно смешных мыслей, которые всё тянулись и тянулись бесконечной вереницей и никак не хотели успокаиваться, утихать. Это было смешно. Леопольд смотрел на дочку относительно спокойно, словно с нею ничего не случилось, будто бы Таня даже не изменилась. - Я думаю, - наконец-то прошептал он, - что вам обеим следует пройти реабилитацию. - А вам не надо для начала сообщить миру, что вы живы?! – вспыхнула Таня. Она подумала, что зря попросила Наталью и Глеба подождать там, на улице, а после и вовсе сказала, чтобы они ехали за сестрой. - К вам хорошо относились? – вновь задал вопрос Леопольд. - К нам или к Ире? Всё прекрасно, - грубо отозвалась Таня, словно отказываясь вновь вспоминать о том, что эгоистом в этом мире быть нельзя. Впрочем, это слишком удобно – а ей бы так сейчас хотелось показать всем, что она и вправду эгоистка. Что ей плевать на чувства других. Рыжеволосая не стала бы об этом даже и задумываться, но, возможно, всё слишком сильно закрутилось, чтобы реальность можно было вытащить на свободу. Гроттер чувствовала, что её сердце слишком сильно болит, да и вообще, что она в последнее время, возможно, потеряла слишком многое, чтобы теперь можно было возвращаться в собственное нормальное, адекватное состояние. Температура воздуха – миллион градусов. Хоть по Цельсию, хоть по Кельвину, лишь бы только не по Фаренгейту – слишком далёк абсолютный ноль. Слишком далёк. Таня вздохнула, поднимаясь на ноги и пытаясь заставить себя перестать шататься взад-вперёд. Может быть, она слишком плохо себя чувствует. - Мне надо выйти, - коротко ответила Гроттер, предпочитая больше ничего не пояснять и не думать о том, как будет обстоять дальше ситуация, в которую она умудрилась попасть. Чума уже мертва, Ирочка в безопасности, а родители таинственным образом оказались живы – удивительно, да и только…

***

На восстановление документов ушло слишком много времени. Таня чувствовала, что практически мечтала о том, чтобы родители вообще не завершили восстанавливать всё то, что им надо было. Зачем же? Но – чёрт возьми, они решили сделать ей подарок на день рождения. Говорили, что слишком бледная, что уставшая… Что свозят за границу. Таня не хотела видеть в глаза ту чёртову Германию, о которой пел песни папочка, что его она никак не могла простить. Ирочка была рада, Софья делала вид, или, может быть, тоже пыталась демонстрировать, что всё хорошо. Они продавали тут квартиру, завершали все дела и собирались уехать за границу раз и навсегда. Может быть, не в Германию, хотя, кажется, сам Леопольд по национальности всё же немец – в его документах чёрт ногу сломит, но дедушка точно родом из Германии, и прожил там всю свою жизнь. Оказывается, и до сих пор живёт. Гроттер не хотела уезжать. Не хотела жить в одном доме с Бейбарсовыми, каждый день половины целого года выскальзывая из рук Глеба и убеждая его в том, что ничего между ними никогда не будет. Она даже не могла пояснить, почему так – просто отталкивала от себя всех, даже в той дурацкой школе, в которую ходила. Зачем только? Выпускной класс, экзамены на носу, и мама, которая решила, что пора уже переезжать – прекрасный подарок на день рождения. …Леопольд хотел вызвать такси. Тем не менее, кажется, Софья уговорила его, чтобы в аэропорт их подвёз Бейбарсов – может быть, мать уже придумала что-то, а может просто так, но Таня чувствовала себя слишком неуютно. Глеб помог им донести чемоданы, следил за тем, чтобы всё было хорошо и, кажется, совсем не спешил вмешиваться в какие-то там их дела. Скоро улетать. Гроттер предпочла бы остаться тут примерно навсегда, но, тем не менее, от этого ей было только хуже. Ясно же, что не останется. Это Ира радовалась тому, что они уезжали – а всё случилось так внезапно, что Гроттер даже не успела забрать документы из школы. Леопольд кричал, что это неважно. У неё подобное обращение к её делам вызывало не просто раздражение – едва ли не ненависть, которая постепенно взрастала в сердце и превращалась в нечто далеко немаленькое и слишком сильное. Нельзя так. Леопольд никого никогда не слушал, рейс вот-вот должен был состояться, и Таня плелась, словно привязанная, за матерью. Бейбарсов схватил её за руку в последнее мгновение, словно собираясь что-то сказать, но ни единого слова так и не проронил. - Может быть, ты всё-таки когда-то меня простишь? – выдохнул наконец-то он, внимательно глядя на девушку. - Прощаю. Это означало, наверное, окончательное расставание – чёрт знает, что там себе думал Глеб, но, возможно, она должна была наконец-то уйти. Что это было? Просто мимолётные порывы с его стороны и попытки сбежать, впрочем, неудачные, с её. Отчаянье, боль и сплошной страх, которые не могли переродиться в нечто большее, потому что им просто не суждено. Таня так чувствовала. Рыжеволосая не думала о том, насколько это правильно – просто выбросила из своих мыслей всё, что было связано с Бейбарсовым. Стало хуже. - Ну, может быть, как-то когда-то свяжемся, - усмехнувшись, промолвил вдруг Бейбарсов. – Мало ли. - Сомневаюсь. Она должна была догонять Леопольда и не имела права отставать от родителей, потому что они терпеть не могли, когда кто-то опаздывал. Чувствуя себя псом на цепи, эдакой пока что не немецкой овчаркой, Таня уверенными шагами направлялась туда. Скорее. Или медленнее? Может быть, не стоило идти следом, но она вынуждена была догонять родителей и прощаться с прошлым.