Дикие дети, сукины дети

Ты знаешь, я прихожу сюда каждый день. Стою возле порога — возле места, где когда-то был порог, мнусь и не решаюсь преодолеть эту черту. Боюсь затягивающих вовнутрь цепей, которые сковывают и натирают мои несуществующие запястья. Стою я долго, перед глазами то и дело мелькает облачко пара — на улице зима, снежные тучи — белесые и какие-то мутные, роняют на куртку снежинки. И цвет этих облаков неразличим, но чем сильнее я вглядываюсь ввысь, тем больше слезятся глаза и не от того, что белый цвет всеми радужными отблесками мерцает на радужке — лишь от того, что эти тучи можно сравнить только с одним предметом, имеющим непозволительно похожий цвет. У тебя были такие глаза. Такие же мутные и белесые. Я помню. Я также помню, как на пьяную голову позволил себе наболтать много лишнего — например, неаккуратно сталкиваясь носом с твоими губами, я, сосредоточенно вглядываясь в твои глаза, сказал, что выглядят они так, «словно тебе, Бледный, залили в глазницы чью-то сперму, перемешали с водой и тщательно взболтали». И конечно же я отлично помню, с каким шипением и рвением ты слизывал ту же сперму с моего живота, врываясь передними резцами в кожу, вышибая из меня болезненный выкрик и сиплый стон за ним — на два с половиной тона тише. И сейчас я тоже, не сдерживаясь, вою до хрипоты, чтобы хоть как-то заполнить то, что физически заполнить невозможно. Становится настолько паршиво и горько, что я яростно принимаюсь биться головой о кирпичную стену, стискивая зубы и ожесточенно пиная ногами бездушный холодный камень, когда-то бывший для всех нас настоящей душой. Когда сил совсем не остается, ноги с дрожью сгибаются и я с тихим шорохом сползаю вниз. В голове мечутся обрывки мыслей, пальцы на ногах саднят, а перед глазами мелькают пятна, меняющие цвет. Обморок приносит за собой не спасительное беспамятство — нечто хуже, что обязательно вспорет мне душу и пройдется языком по все еще живым и саднящим ранам, впрыскивая вглубь порезов яд, из-за которого они вряд ли когда-нибудь заживут. Потеря сознания влечет за собой воспоминания. Живые. Горячие. Жгучие, оставляющие ожоги по всему телу. Я вижу себя — молодого, тонкошеего верзилу с упрямо поджатыми губами. Вижу тебя — стоишь у окна и пялишься наружу, словно и впрямь можешь увидеть, какое волшебное, хоть и тусклое лунное сияние пробивается сквозь тучи. Ты снова молча смотришь и пьешь Мутный заоблачный свет. В воздухе витает напряжение, я почти физически его ощущаю, хотя прекрасно знаю, что физически нахожусь в полуразрушенном здании на холодном снегу. Вспоминаю, что недавно я — тот самый, что стоит рядом с тобой и столь же упрямо дырявит взглядом небо, задал вопрос. Вам обоим — шестнадцать лет, до выпуска — пара лет, но разве не это было моей основной привычкой — копошиться в будущем и выуживать из тебя нелепые предсказания? А ты молчишь, куришь и молчишь с такой безмятежностью на бледном лице, что мне и сейчас, и двадцать лет назад — всегда хочется исцарапать тебе его в кровь, чтобы достать хоть какую-нибудь эмоцию. Шестнадцатилетний Сфинкс, зеркально повторяя мои невидимые движения, с шипением выдыхает воздух через зубы и хмурит брови — ожидание почти невыносимо. — Успокойся, — невыносимо безразлично бросает Слепой, затягиваясь. И я — мы оба, тут же успокаиваемся, ведь привычка слушаться вожака — она выработана у молодого Сфинкса, но мне доставляет обыкновенную радость и выдох облегчения — впервые за долгое время мне не нужно жить в одиночку — все мои внутренние решения принимает Слепой, все его внешние движения принимаю на себя я. Ты мне слова утешенья несешь А я жду, все жду твой ответ. — Нет, — глухо выходит из тебя вместе с сигаретной дымкой. — Я ухожу. Юный Сфинкс сжимает зубы и невидимые кулаки. — Какого черта… — начинает было он, но вдруг ты поворачиваешься и мы - оба, затаив сбившееся дыхание, видим, как из белесых глаз льются слезы. Ты мог бы стать моей удачей, Но ты уходишь, тихо плача, И тайну неприглядную храня. Ты ложных снов моих создатель — Ты был хранитель, стал предатель, И их много, так не позволительно много, что они скользят по шее, огибают дернувшийся кадык и остаются в глубоких впадинках ключицы. Сглатываю, непроизвольно делая шаг вперед. И вновь застываю. Точно. Ведь сейчас же… О, как изощренно издевается надо мной мое подсознание! Бледный тушит сигарету о подоконник и, приподнявшись на цыпочки, цепляется за плечи Сфинкса, упираясь лбом ему в шею. Сфинкс, наклоняется, губами смазывает следы от слез и нерешительно льнет к болезненно алому рту Слепого, с прокушенными губами и чьей-то запекшейся кровью по периметру. Тонкие пальцы впиваются в плечи, глаза открыты, а голая, неприкрытая кожаным пиджаком грудь трется об обтянутые майкой ребра Сфинкса. Оторвавшись от чужих губ, Бледный опускается на ступни, став непростительно низким и одновременно жутко опасным. Он качает головой, разметав смоляные пряди по лицу и, подхватив с подоконника окурок, уходит, словно нарочно проходя сквозь меня. Ведь ты тогда отрекся от меня. Чувствую себя ненужным пережитком прошлого, который оказался не в то время, не в том месте. И становится так тоскливо, что хочется шипеть, также, как это делает юный Сфинкс. — Почему? — шепчет он. — Почему?! Какого черта ты забираешь у меня и его?! Глупый. Лось не был человеком Леса. Его убили за то, что он поработил Хозяина Дома. Волк — тоже не часть Изнанки. Он умер потому, что хотел причинить зло Хранителю Леса. И Лес бережет своего любимца, уводит его от тебя, защищая от твоих — наших предрассудков. Защищая его от Наружности. Лес забирает ценное и главное у Слепого. Лес не убивает тебя, Сфинкс, а заставляет страдать — долго и вечно. Но ты продолжаешь шипеть, не зная правды: — О чем ты вообще думал, Бледный?! Какого черта, Слепой?! Что я такого тебе сделал?! — обессиленный, Сфинкс падает на скрипящую кровать. Решаюсь уйти, чтобы не быть свидетелем нечаянных слез горечи. По себе знаю — он - мы, не любит, когда кто-то видит его ничтожность. И, сделав шаг назад, ухожу. Мой ангел, скажи, о чем же ты думал в этот день? Мой ангел, о чем ты думал в эти доли секунд? Я понял, это была твоя месть За то, что тебя я любил слишком мало. *** Прихожу в сознание, словно от сильной тряски, но когда зрение восстанавливается, понимаю, что не ошибся — ты стоишь передо мной на коленях и держишь за плечи. Меж бровей залегла едва различимая складка, глаза блестят, будто от слез, а на лице нечитаемое выражение — беспокойство, страх и — мне наверняка кажется, — раскаяние, совсем легкое, оттеняемое усталой печалью, заменившей привычное спокойствие. В твоих глазах отблески слез И острые иглы вины. Я вымучено улыбаюсь, не веря собственному счастью — улыбаюсь и льну к тебе, зарываясь носом в твои волосы, губами ловя артерию на тонкой шее — пульс у тебя частый-частый и мое сердце колотится также быстро, а каждая клеточка моего тела верещит: «Он тут! Он здесь, с тобой!» От тебя отчетливо несет Лесом, но мне плевать — на улице зима, а запах Леса напоминает что-то весеннее и ради такого я готов терпеть. Сегодня ты мне в подарок принес Легкий призрак весны. Ты не шевелишься, лишь сильнее сжимаешь пальцы на моих плечах и запрокидываешь голову назад, подставляясь под ласки. Но я не могу овладеть тобою здесь — на пепелище нашего Дома, пристанища, к тому же всерьез не разобравшись. Потому единственное, что я могу себе позволить — смех, который вырывается из меня — я отрываюсь от твоей шеи и громко смеюсь, радуясь. Ты мне плеснул в лицо весельем, И я глотнул надежды зелье, Себе осмелясь что-то обещать. Но ты молчишь и не улыбаешься — моя радость постепенно угасает и я смотрю в твои мутные глаза, поджимая губы и хмуря лоб. — Я дам тебе то, что ты хочешь. Но это станет последним, что ты увидишь. Смотришь на меня, а может просто делаешь вид — улыбка окончательно покидает мое лицо, я снова хмурюсь и думаю. Мне прекрасно знакомы эти слова — то самое, что ты когда-то говорил Максу — он согласился, не думая о брате, оставшемся здесь, а о том, что ждет его в том мире, где у них у обоих — две ноги и счастливая жизнь. Макс дорого поплатился и заставил поплатиться Стервятника. А мне терять нечего, ведь я по собственной воле потерял все, что имел. Я киваю — Слепой берет меня за протез, который через несколько секунд становится рукой и смотрит абсолютно зрячими глазами со светло-серой радужкой. Мы сидим в хижине на окраине Леса — я понимаю это по тошноте, подкатывающей к горлу и потому, что Слепой довольно сильно щурится — на границе его возможности слабнут. Избушка абсолютно обычна, одежда на нас тоже обычная — словно не вылезая из Четвертой, на полу, скрестив ноги, сидит Бледный — на нем растянутый свитер Лося и потертые джинсы. Оглядывать себя нет времени — я еле успеваю мельком взглянуть на свои руки — костлявые, с длинными, как и у многих в Доме, пальцами —, а Бледный уже толкает меня в грудь, но не давая упасть на кровать, вгрызается в губы поцелуем-укусом, предпочитая форсировать события, думая, что это причинит нам меньше боли. И правильно думает. Мой ангел скажи, о чем же ты думал в этот день? Мой ангел, о чем ты думал в эти доли секунд? Я понял это, была твоя месть За то, что тебя я любил слишком мало. Опрокидываешь меня на кровать и позволяешь перенять мне инициативу — теперь уже я восседаю на твоих бедрах, ладонями упираясь в предплечья и потираясь пахом о впалый живот. — Ну же, — торопишь ты, стягивая с меня майку и свитер с себя. С нетерпеливым шипением остервенело дергаешь замок на джинсах — ломаешь весь механизм к чертям, яростно пытаясь вылезти из мешающей одежды. Одной рукой пытаюсь помочь тебе, второй — стягиваю собственные джинсы и рывком снимаю с тебя эту измочаленную временем и нами тряпку вместе с бельем. У тебя стоит и стоит шикарно, как и те самые двадцать лет назад — ничтожные для тебя, мучительно долгие — для меня. Скинув мешающую одежду с кровати, я пододвигаюсь к тебе и пристраиваюсь лицом между ног, но ты одним движением отстраняешь меня и суешь мне в рот собственные два пальца. Просить дважды не стоит — я старательно смазываю слюной каждый миллиметр обветренной кожи, а ты тихо и глухо постанываешь в ладонь, наверняка представляя, что мой язык может творить с твоим членом. Выпускаю твои пальца изо рта и сажусь на колени, наблюдая за тем, как ты, широко расставив ноги, приподнимаешь свой шикарный зад и начинаешь подготавливать себя сам — зрелище такое, что я чуть не вою от возбуждения и вновь подползаю к тебе. Упершись локтями в постель, я приникаю губами к основанию члена, проводя по всей длине и выбивая из тебя сдавленный выдох. Приподнимаюсь и, подхватив тебя под ноги — видно, как тяжело тебе держаться на весу, вбираю в себя плоть до середины, вслушиваясь в протяжный стон. Ты, аккуратно отстранившись, опрокидываешься назад, расставляешь ноги и торопишь: — Быстрей. Подтягиваю тебя к себе — руки, Боже мой, руки, это так чудесно — и вхожу, не сдерживая хриплого стона. Ты вторишь мне и притягиваешь к себе, впиваясь в мои губы поцелуем, разрывая кожу зубами, а языком практически трахаешь мой рот — у меня появляются глубокие сомнения насчет того, кто сегодня актив —, но это абсолютно сейчас не важно. Мне просто сносит крышу. Толчок — стон, назад — хриплый выдох. Фрикции настолько быстры, что тебя трясет, дополнительно к сильным потряхиваниям от удовольствия. Кончаю первым и губами помогаю тебе — ты извиваешься подо мной, хрипишь, царапаешь мне лопатки и выглядит все это так потрясающе, что я не удерживаюсь и прикусываю у основания. Стонешь еще громче и кончаешь, кусая губы, сминая простыни, легко улыбаясь. Цепляю каплю с собственного подбородка и смазываю ей по твоей переносице. Приглядываюсь к цвету зрячих глаз и, шепнув: «Ничего общего», целую тебя в переносицу. Ты притягиваешь меня за хребет, ловя своими губами мою нижнюю и прокусывая ее. Оставляю ярко-багровый засос чуть ниже челюсти и ложусь рядом. — Я не проживу без тебя, — исступленно шепчу тебе на ухо. — Не проживешь, — эхом отвечаешь мне и неожиданно нежно утыкаешься мне в плечо. — Прости. — Ты меня тоже. Хранитель мой, я прощаю тебя — Лети, свободе распахнута дверь. Я столько лет ненавидел любя — Пришли мне прощенье теперь. Крепко обнимаю тебя, утыкаясь носом в ключицу, и с силой закусываю губу, пытаясь не заплакать. Чувствую, как ласково ты целуешь меня в висок и что-то шепчешь. Силы начинают покидать, я умираю, меня «выбрасывает» из жизни, со всех кругов. Мне умирать совсем не больно — Я прожил жизнь, с меня довольно. Мне стала смерть угрозою пустой. Мне умирать совсем не страшно И мне плевать с высокой башни На то, что завтра сделают со мной. *** На развалинах старого интерната дворник нашел труп, на лице которого сияла улыбка.